Книга Измена дракона. Ненужная жена больше не плачет, страница 131 – Ангелина Сантос

— Все звучит правдоподобно.

— А вы?

— Я буду рядом. Если позволите.

Она посмотрела на море.

— Позволю. Но не слишком близко.

— Хорошо.

— Пока.

Он тихо сказал:

— Пока — больше, чем я заслужил.

Марина не стала спорить.

Иногда мужчина должен сам знать меру своей вины.

Ветер поднял край ее плаща. Эйран сделал движение, будто хотел поправить, и остановился. Марина заметила. Подождала. Потом сама протянула ему край ткани.

— Можно.

Он осторожно поправил плащ на ее плечах.

Его пальцы не задержались дольше нужного.

Но тепло осталось.

Марина смотрела на звезды и думала, что где-то далеко, в другом мире, ее история закончилась ударом фар и мокрым асфальтом. А здесь, в мире драконов, крови и старых клятв, она началась с чужой смерти и чужой измены.

Плохое начало.

Но не все плохие начала обязаны вести к плохому концу.

— Эйран.

— Да?

— В комнате алых гобеленов все поменять.

Он повернул голову.

— Что?

— Гобелены снять. Мебель сжечь. Вино вылить. Комнату открыть под мастерскую для женщин дома. Пусть там пишут настоящие письма. Своей рукой и своей волей.

Он смотрел на нее несколько секунд.

Потом сказал:

— Завтра же.

— Хорошо.

— А название?

— Комната Ливии.

Эйран опустил голову.

— Да.

Северный ветер был холодным.

Но больше не казался чужим.

Марина стояла на балконе рядом с драконом, которого еще не простила, в доме, который еще предстояло переделать, в теле женщины, чье имя теперь не сотрут, и впервые не чувствовала, что должна немедленно защищаться от будущего.

Внизу билось Сердце рода.

Ровно.

Свободно.

И на ее запястье золотая дуга метки светилась мягко, как открытая дверь.

Через четыре месяца Дрейкхолд перестал быть похожим на крепость, где даже огонь горел по приказу.

Не сразу.

Старые дома не меняются от одного решения Совета, одной закрытой трещины и одной новой хозяйки, которая слишком часто говорит «нет». Они сопротивляются мелочами: скрипом дверей, недовольством старших слуг, привычкой мужчин входить без стука, запертыми шкафами, пыльными книгами, расходными записями, где женские имена десятилетиями стояли ниже конских подков и зимнего угля.

Марина начала именно с мелочей.

С дверей.

В Дрейкхолде больше нельзя было входить в покои женщины без разрешения — будь она леди, служанка, воспитанница рода или вдова младшего оружейника. Гарт сначала смотрел на новый приказ с каменной невозмутимостью, потом лично повесил у каждой жилой двери маленькие бронзовые пластины с внутренней защелкой.

— На всякий случай, миледи, — сказал он.

— Не на всякий. На законный.

— Законный случай, — согласился капитан.

Потом были письма.

Комната алых гобеленов исчезла.

Гобелены сняли первыми. Эйран сам приказал вынести их во двор, но Марина остановила, когда слуги уже готовили огонь.

— Нет. Не сжигать.

Он посмотрел на нее.

— Вы хотели сжечь.

— Передумала.

— Почему?

Марина подошла к свернутой ткани, где красные драконы еще блестели старой нитью.

— Сжечь легко. А я хочу, чтобы из них сделали коврики для собачьей псарни.

Кай, стоявший рядом, закашлялся так сильно, что Гарт впервые за все время почти улыбнулся.

Эйран молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Суровее казни.

— Именно.

Так в замке появилась Комната Ливии.

Не траурная.

Не музей.

Светлая мастерская с большими столами, полками для бумаги, чернилами, печатями и открытыми окнами. Туда приходили женщины дома писать письма, вести счета, учиться читать договоры, проверять распоряжения, составлять прошения. Мира стала первой помощницей мастера Ордена и с таким усердием училась архивному делу, что старик через месяц заявил: