Книга Узоры прошлого, страница 41 – Наташа Айверс

— Фу-у-у! — протянул Савелий, прыснув со смеху и чуть не расплескав молоко. — Маменька, да ведь тогда и молоко лягушачье будет!

Тимофей прыснул. Марья прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть смешок, Иван покачал головой, но уголки его губ тоже дрогнули.

— Эко диво, — сказала я, стараясь говорить серьёзно, хотя губы сами тянулись в улыбку. — Вот уж не думала.

— А что, — наставительно буркнула Аксинья, — наши бабки так делали. Молоко и в самом деле неделю простоит. А то и больше.

— Лучше уж с листом, — заметил Иван серьёзно, но в глазах его мелькнула усмешка.

— А я бы и сам попробовал! — подскочил Савелий. — Лягушку поймаю, а то и две… вдвоём им веселее в ведре сидеть будет!

— Сиди уж, ловец, — осадила его Аксинья, — молоко расплескал, непоседа.

Смех разрядил обстановку. В доме стало особенно тепло: после бани и ужина, смеха и простой радости, будто все тяготы дня растворились в этом уюте.

Мальчишки вскоре начали зевать; Марья, убирая со стола, едва не роняла ложки от усталости.

— Ступайте, дети, по постелям, — распорядилась Аксинья.

Перед сном все, как водилось, перекрестились и коротко помолились. Затем дом погрузился в тишину: только в сенях скрипнула половица, да за окном глухо откликнулась ночная птица.

Я забралась в свою постель. Тепло бани ещё держалось в теле, а в душе впервые за последние дни поселилось спокойствие.

Воскресное утро началось с праздничной суеты. С вечера Аксинья положила на крюки у печи деревянные жерди и развесила на них постиранное нательное бельё — рубахи, пахнувшие щёлоком, с лёгкой примесью мыла. С утра она хлопотала вместе с Марьей, вытаскивая из сундуков нарядные кафтаны и сарафаны, аккуратно раскладывая их по лавкам, где уже лежали стопки белоснежных рубах с вышитыми воротниками и пояса с яркими узорами.

В горнице меня ждал приготовленный Аксиньей наряд: тёмно-синий сарафан из парчи с золотистой тесьмой по подолу, рядом — стёганая душегрея с узорной вышивкой и шёлковый фартук, отороченный кружевом. Ткань сарафана была тяжёлой, но роскошной — по-настоящему «праздничной».

Сначала я натянула длинную нижнюю рубаху — белоснежную, с алой вышивкой крестиком по вороту и манжетам. Затем Аксинья помогла мне надеть сарафан. Он туго стягивал грудь и талию, книзу ниспадая тяжёлыми складками. Дышать в нём было трудно, зато спина выпрямлялась сама, а походка становилась неторопливой и чинной. Такой наряд не позволял сутулиться или двигаться вольно: ткань принуждала держаться степенно, шествовать важно, словно сама одежда напоминала о достоинстве купчихи.

Аксинья ловко повязала мне на талию широкий шёлковый пояс с бахромой, и золотые нити засверкали на свету. Поверх сарафана она расправила праздничный фартук из голубого шёлка, расшитый серебряными веточками. На шею я повесила простой крестик на тонкой цепочке, но Аксинья, неодобрительно фыркнув, достала жемчужное ожерелье в три ряда которые легли плотным воротом поверх креста. В уши я вставила серьги с янтарными подвесками — тёплые камешки сверкали, как капли мёда на солнце.

Не удовлетворившись этим, Аксинья вынула из шкатулки целую пригоршню колец — тяжёлых, с разноцветными камнями. Я ограничилась одним — янтарным перстнем, сиявшим мягким медовым светом.

С волосами было труднее. Я кое-как пригладила непослушные пряди и затянула их в тугой пучок на затылке. Аксинья, поцокав языком, без лишних слов пошла к сундуку, долго шуршала холстиной, пока не вытащила оттуда мягкий чепец, обтянутый плотной тканью.