Книга Узоры прошлого, страница 45 – Наташа Айверс

Передо мной мальчонка дёрнул старуху за рукав и спросил громким шёпотом:

— Ба, а как молиться, если слов молитв-то я не знаю?

Старуха перекрестилась и склонила голову:

— От души, внучек. Вот как со мной говоришь — так и с Ним. Слов не жалей, Он всё поймёт.

Я замерла. До сих пор всё делала машинально: крестилась, склоняла голову. А внутри — пустота. И вдруг сердце дрогнуло.

Я подняла глаза, прижала руки к груди и заговорила мысленно:

«Господи, убереги мою семью. Помоги детям — мои ведь теперь, не чужие. Укрепи меня, дай сил справиться с хозяйством и… с мужем. Защити меня от его домогательств. Подскажи, как быть с пивоварней и с лавкой — как устроить всё по уму…»

Слова лились сами собой. К моему удивлению, становилось чуточку легче.

И именно в этот миг память всколыхнулась, вернув меня в прошлое Кати Гордеевой.

Я сжала свечу крепко в руке, вдохнула глубже — и позволила воспоминаниям накрыть меня целиком: я снова увидела то худое, почти прозрачное мамино запястье, лежащее у меня на локте. Мне было четырнадцать. После очередного курса химиотерапии мама попросила:

— Катюш, отведи меня в храм.

Мы шли медленно, почти по шагу, и каждый её вдох отдавался сиплым свистом. Я боялась, что она оступится, и сжимала её руку крепко, надеясь удержать, если ноги её подведут. Она кивала — мол, не волнуйся, дойду. Я тогда не понимала, откуда у неё брались силы: тело истощено, лицо осунулось, а глаза светились решимостью. Кажется, именно эта решимость и вела её вперёд — сквозь слабость, боль и страх.

Я была в восьмом классе, и мы тогда с ней словно поменялись ролями: я стала заботливой, строгой — а она маленькой и слабенькой. Каждый вечер я бежала из школы не к подружкам, не в кружок, а домой. Там ждала её постель, грелка, лекарства, тазик с горячей водой. Я меняла бельё, поднимала её, когда у неё сил не хватало, чтобы встать.

Я слышала её ночные рыдания когда папа работал в ночную смену, и, думая, что я сплю, мама глушила подушкой всхлипы — тихие и мучительные. Я лежала в соседней комнате и сжимала зубы так, что сводило челюсти. А утром, она вела себя бодро, будто ничего и не было, шутила, подбадривала меня и храбрилась.

Помню тот день, когда врач сказал, что ей придётся удалить матку. Мама не сказала ни слова, не заплакала, мы доехали до дома. Она ушла в спальню, заперла дверь. и тихо плакала, а я сидела за дверью, прижимаясь виском к косяку. Мне хотелось войти и утешить её, но я не знала как. Она сама заговорила со мной позже, когда смогла. Сказала, что больше не чувствует себя женщиной, что не хочет держать папу «на привязи». Я тогда ничего не ответила, только слушала, а сердце рвалось от боли.

Но папа не дал ей уйти, и сам не ушёл. Он всегда оставался рядом.

К тому времени я уже знала: папа мне не родной. Узнала не от него и не от мамы, а от соседок — «добрые люди» не утерпели. Подкараулили меня у подъезда, будто и вправду заботились обо мне.

— Ну и как он к тебе относится? — протянула одна, прищурив глаза. — Не обижает ли? Всё-таки отчим… неродная дочь…

Я не сразу поняла, о чём речь. Они заметили моё смятение, переглянулись, и вторая добавила со вздохом:

— Родной-то твой отец бросил мамку, как только узнал, что беременна. Разве она тебе не рассказывала?