Онлайн книга «Узоры прошлого»
|
Слово «безбожник» я встречала и раньше у Пушкина, у Некрасова, у Горького — всегда оно звучало как страшное ругательство, будто человек совести лишён. Но теперь, здесь, я ясно понимала: «безбожник» — не просто обидное слово, а приговор. Если ты без Бога — значит, вне церкви, а стало быть и вне общества. Всё равно что сказать: ты изгой, и никто тебя больше ни в дом не позовёт, ни за стол не посадит. Батюшка продолжал, уже мягче: — Подвиг каждому свой дан. Не всякий в монастырь идёт, да и не всякому это дано. А в семье — тоже подвиг. В заботе о детях и доме, в труде честном — благословение Божие. «Всякое дерево доброе приносит плод добрый, а худое дерево — плод худой». Дерево худое отсечётся и в огонь ввержено будет. Как дерево доброе — плод хороший родит, а дерево гнилое — только червя пустит. Так и дело всякое: доброе плод добрый приносит, а худое и семью погубит, и душу за собой потянет. В храме было тесно и душно — от ладана, от дыхания толпы, от треска свечей, но я дышала полной грудью, сердце наполнялось решимостью. Когда служба подошла к концу и хор протянул последнее «аминь», никто не спешил расходиться. Люди потянулись к батюшке: одни с записками о здравии и упокоении, другие с просьбой благословить на дорогу или новое дело. Женщины в платках, мужики в армяках, старики, опираясь на клюки, — всяк считал нужным подойти. Батюшка стоял у аналоя. Лицо его было усталое, глаза покраснели от дыма кадила, но держался он прямо. Служка вынес табурет, тихо поставил сбоку, однако священник только махнул рукой: не пристало сидеть, пока народ идёт за советом. Я смотрела, как он благословлял каждого — широким, неторопливым крестом, приговаривая: — Господь в помощь… Господь укрепит… И люди кланялись, отходили с просветлёнными лицами. Народ верил своему пастырю. Один за другим они тянулись к нему за утешительным словом и благословением. Женщина с младенцем на руках прошептала: — Помолись, батюшка, дитятко слабое, крикливое… Он благословил её, перекрестил ребёнка, приложил к иконе. Следом мужик в суконном кафтане низко поклонился: — На торг завтра еду, батюшка, благослови. Батюшка перекрестил его, положил руку на плечо, сказал пару напутственных слов. А я всё ещё стояла в стороне. Сердце билось так, что стучало в висках. Шаг вперёд — и я выставлю себя на всеобщее обозрение и пересуды. Все узнают, что мой муж пьянствует, что пивоварня почти разорена, что дети мои растут в доме, где нет мира. Позор для жены. Позор для семьи. Но я знала: хуже уже некуда. Хозяйство пришло в упадок, кроме приданого и дома ничего и не осталось. Муж пьянствует день и ночь. И если я промолчу, то что я за мать? Нет, уж лучше пусть сплетничают обо мне, ради детей я готова это вынести. Степан подошёл и потянул меня за локоть на выход, как будто почуяв, о чём я с батюшкой хочу поговорить. Я упрямо вырвала рукав из его хватки и шагнула вперёд. Дети подтянулись поближе, а муж отошёл в сторону, переминаясь с ноги на ногу, лицо его было мрачным и покорным одновременно. — Батюшка, благословите, — вымолвила я и низко поклонилась, как делали другие. Он поднял на меня взгляд. — Бог благословит, что у тебя, раба Божия?.. — …Екатерина. Муж мой пьянствует, — начала я. — Пивоварню держим… а мне сердце говорит: не богоугодное это дело. Дети малые, а в доме смута одна. |