Онлайн книга «Узоры прошлого»
|
Я только выпрямилась, поправила платок и спокойно сказала: — Верю, Степан Григорьевич. Для дома стараетесь, значит, хлопочете. Только ведь людская молва злая: на каждый роток не накинешь платок. Скажут — дочь без приданого, да за долги отдали, за первого, кто посватался… и кто потом разберёт, правда то или нет. Он вскинул голову — хотел, видно, что-то сказать, да передумал. А я уже повернулась к двери, тихо добавив: — Пойду, проведаю Марьюшку. И к батюшке заеду — не грех в воскресный день поклониться да проведать, как он там. — Езжай, коли вздумала, — буркнул он, всё ещё хмурясь. — Дел у меня своих хватает. Я развернулась к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает спину. В коридоре стоял Иван. Не знаю сколько он тут был и что слышал, но посмотрел он на меня с болью и пониманием. — Запрягай, — тихо сказала я. — Я к Марьюшке загляну, а потом поедем к моему отцу. Иван кивнул и быстро вышел. Комната Марьи была скромна, но чиста. У стены стоял расписной сундук, рядом — прялка; над кроватью висела икона с вышитым рушником. На подоконнике лежала тряпичная кукла, рядом — лоскутки, моток ниток, иголка: видно, Марья недавно шила и не успела прибрать. Всё здесь дышало детством и тишиной — словно время остановилось. Казалось, с тех пор, как умерла её мать, сюда никто и не заглядывал. Я огляделась. Ни стола, ни зеркала — только лавка у окна да старая прялка. Купеческой дочери и посидеть негде, и рукодельничать не за чем. Надо бы обновить: перенести сюда что-нибудь из моей горницы — зеркало в резной рамке, гребень, пару лент, вышитые подушки. И поставить столик — пусть будет видно, что здесь живёт не ребёнок, а молодая девушка. Аксинья уже умыла, переодела и уложила Марьюшку в кровать. Девочка лежала под одеялом, а бабка, сидя рядом на табурете, вполголоса тянула: — Прилетела сорока, чёрно-белые бока, сидит да качается, сидит да качается… И сказала сорока: «Отдай Ваню мне, сынка». А мы Ваню не дадим — Ваня нужен нам самим. Баю-баюшки, побай, поскорее засыпай... И сказала сорока: «Отдай Марью мне тогда...» А мы Марью не дадим — Марью любим и храним. Баю-баюшки, побай, поскорее засыпай... Я подошла ближе, присела на край постели. Поцеловала сонную Марью в лоб, погладила по мягким волосам. Она вдруг поймала мою руку и крепко прижалась к ней щекой. Я смутилась — сердце сжалось от нежности. — Всё будет хорошо, — прошептала я. — Поспи, девочка. Я подала знак Аксинье, и мы с ней тихо вышли за дверь. У порога я остановилась и, шёпотом, стараясь не тревожить засыпающую, сказала: — Посиди с ней немного. И, Аксиньюшка, гляди, чтобы мальчики поели — они ведь из-за стола не доевши вышли. — Не тревожься, голубушка, — кивнула она. — Покормлю. Езжай к батюшке, всё тут будет под моим присмотром. Пока говорила, она то разглаживала складку на моём сарафане, то поправляла ровно лежащее ожерелье. Было приятно — простая, настоящая материнская забота, без слов и притворства. — Господь с тобой, — сказала Аксинья, перекрестив меня. — И ты там, с батюшкой, поласковей будь. Он ведь в тебе души не чает — не обижай старика. Я кивнула: — Спасибо тебе, Аксинья. Вернувшись в горницу, я быстро накинула платок, взяла записи и вышла на улицу. |