Книга Дети Хедина, страница 229 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

— Таня.

Я обернулась.

— Никита? А ты что…

— Ты чего вскочила, здоровая моя? Иди-ка в палату.

— Я к Лине… и Аркадию.

— Потом. Потом – обязательно.

Он сказал это очень жестко и взял меня за руку. Я позволила отвести себя в другое отделение, этажом выше. Там Никитка сдал меня медсестрам, пожурив девчонок, что проглядели беглянку.

— Ты оперировал ее? – спросила я, когда он уже стоял в дверях.

— Да. И не я один. Двумя бригадами еле справились.

— Все… серьезно?

Он помедлил.

— Расскажу завтра, обещаю.

— А Аркадий…

— Да увидишь ты своего Аркадия. Он заходил к тебе, ты на процедурах была.

— А не знаешь, что там с судом?

— Ну, дорогая, ты еще спроси, как там его собака поживает. Придет, сам расскажет. И… не спускайся пока к Лине. Все равно нельзя.

Я кивнула, он вышел.

Никита Сонин был моим сокурсником (правда, с четвертого курса я сбежала, променяв грядущую гинекологию на фармацевтику), кандидатом, а затем и доктором наук, автором четырех монографий и практикующим хирургом. Нейрохирургом. Высочайшего класса. Как он успевал совмещать практику и кафедру, оставалось загадкой, но успевал.

А еще он был моим близким другом. Одно время – очень близким, но то время давно прошло. Он знал Аркадия с Линой и многое знал про меня; практически все. Наверное, поэтому я доверяла ему безоговорочно.

На следующий день Аркадий зашел ко мне.

Он радовался, что я выздоравливаю, очень радовался. Даже улыбался. Извинялся за аварию, и я совершенно ясно слышала непроизнесенные извинения за то, что это не он сейчас в больнице, закованный в гипс и перемотанный бинтами. Он разговаривал со мной, а думал о ней. И так было правильно, я понимала. Я только не могла смотреть на ужас, копошившийся в провале зрачков, не имеющих дна. Он страшно боялся.

Мы поговорили о суде, о том, что вину сначала записали на него – ехал сзади, – но свидетелей набралось предостаточно, и обвинение сняли. Говорили обо мне, что болит, как лечат.

Спустя полчаса я рискнула:

— Что с Линой? Ей… лучше?

Аркадий молчал недолго, секунд двадцать, не больше, и эти секунды отпечатались в сердце неровной цепочкой следов.

— Она умирает, – сказал он.

Как-то тихо это прозвучало, по-детски беспомощно. И рядом с одними следами легли двадцать других.

— Но как?..

Аркадий чуть приподнял плечо, показывая сомнение или непонимание. Выражение лица осталось все таким же детски недоуменным.

— Они сделали все, что могли.

Честно говоря, не помню наш дальнейший разговор. И был ли он вообще? Аркадий ушел, а я осталась сидеть. Деревья за окнами слегка покачивались, ватные клочки облаков норовили забить голубые щели неба.

Если бы я могла, я бы отщелкала слайды диафильма назад.

Жаль, ночь нельзя растянуть на полжизни. Я так нуждалась во времени. Мысли приходили чуждые, опасные, притягательные. Если судьба отняла все шансы, имею ли я право вырывать у нее из зубов последний? Для себя, для нее и для него.

Я попросила медсестричек подключить для меня ноут и до утра читала доклады и статьи за подписью проф. Н. Сонина. Когда вечером Никитка заглянул навестить меня, я была готова. Почти…

— Ну что, что?.. Танька, ты действительно хочешь знать? Костей у нее целых мало осталось, печень – всмятку, легкое осколком ребра пробито, тяжелая черепно-мозговая… Мы, мать его за ногу, не волшебники.