Книга Дети Хедина, страница 232 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

— Ладно, ты меня страшными словами не пугай. Магниты, приложенные к голове, это не ужасно.

— Танька, – Никита на секунду замолчал, сунул палец в цветочный горшок, разровнял пепел. – Ты понимаешь, что это будешь уже не ты?

Я улыбнулась.

— Я всегда была немного сумасшедшей. Ну, стану ею окончательно.

Он рассерженно хмыкнул.

— Тогда предположи, что Аркадий по этому поводу подумает. Я не имею права делать операцию без его согласия.

— А зачем ему быть в курсе подробностей? Скажешь, что у Татьяны Андрониковой произошло… кровоизлияние. Геморрагический инсульт. Сопровождается быстротекущей необратимой деструкцией. Что перед тем, как впасть в кому, она очень волновалась за судьбу Василины и как раз подписала все необходимые бумаги. О том, что я – живая, знать будем только мы с тобой и твои ассистенты. Ты уж постарайся, чтобы они не слишком распространялись. Бумаги я подпишу. Все, какие нужно.

Никита встал.

— Андроникова, ты… ангел смерти какой-то.

— А ты, Сонин, экспериментатор. И я буду твоим новым экспериментом.

— Не рассчитывай… на многое.

Через четыре дня я лежала на узком неудобном операционном столе, и прозрачная маска готовилась накрыть мои нос и рот. Близко-близко стоял второй стол, от тела под тонкой простынкой, тянулись короткие и длинные провода. В ту секунду, когда аппараты констатировали смерть, маска опустилась.

До сих пор не представляю, как Никита убеждал Аркадия. Но я почему-то очень хорошо представляю самого Аркадия. Вот он сидит, глаза не смотрят на собеседника, они смотрят в угол, будто силятся узреть там незримое, найти ответ на вопрос, разорвавшийся внутри. Волосы чуть спадают на лоб, крылья носа неподвижны и грудь почти не приподнимается, словно человек не дышит. Дышит… просто дыхание слишком легкое, его нет здесь, оно осталось там, в реанимационном зале с голубыми стенами, у стандартной больничной кровати. Он дышит за нее, он вдыхает в нее свою жизнь. Вдохнул бы, если б мог.

— Вы ничего не можете сделать для них? – спрашивает он. – Ни для Лины, ни для Тани?

— Нет, – хмуро и строго отвечает Никита.

— Я должен дать ей уйти спокойно. Им обеим.

— Ты можешь (он произносит слово с нажимом) сохранить ее.

— Но это будет не она… не Лина… и не Таня…

— Это будет ее мозг. Ее мысли. Ее воспоминания. Может быть, часть души… Ты веришь в бессмертие души? Нет? Тогда тем более. Да, в некотором смысле, это будет она.

— Я не могу принять такое решение.

— Просто знай, что оно есть.

— Обманка…

— Попытка.

— Невозможно.

— Достижимо.

— Сложно.

— Да.

— Я… подумаю.

— У тебя есть два дня. Может быть, три…

Аркадий молчал всю дорогу до дома. Молчала и я. Нет, он десять раз спросил, удобно ли мне, не трясет ли, не больно ли; сам посадил, пристегнул… но мы молчали. Я не тяготилась этим, я понимала – так должно быть. За три месяца моей реабилитации он ни разу даже не приблизился к двери в палату. Никита выдал: приходил каждый вечер, спрашивал о моем состоянии и минут сорок стоял во дворе под окнами. Это я тоже понимала. Он боялся взять меня за руку, боялся задать вопрос, боялся разрушить иллюзию… Страшился собственного решения и страшился меня – нового чудовища Франкенштейна. «She’s alive! She’s alive!»

Я поднялась по знакомым, теперь уже дважды знакомым, ступенькам, Аркадий открыл «нашу» дверь. Дыхание замерло. Никита предупредил, что при столкновении с привычными для Лины предметами воспоминания будут пробуждаться спонтанно. Но… не нахлынуло.