Книга Наследство художника, страница 100 – Марина Серова

Пока адвокаты и полиция занимались оформлением протоколов, а парамедики готовили Анну к транспортировке, я на мгновение осталась одна. Напротив висел старый, пыльный лист металла, служивший когда-то, видимо, частью какого-то станка. Его поверхность была достаточно гладкой, чтобы служить кривым, но узнаваемым зеркалом.

Я посмотрела на свое отражение. Высокая блондинка с растрепанными волосами, в дорогой, но испачканной одежде. Лицо в пыли, под глазами тени от усталости, но в зеленых глазах — холодное, ясное спокойствие. Этот наряд, этот вид… Он не требовал немедленной замены. Чистая одежда понадобится для следующего дела, для новой маски, для нового спектакля. А этот прикид — это была не просто одежда. Это была летопись сегодняшней битвы, символ победы, добытой в хаосе, но завершенной в строгом соответствии с законом. В этом был весь смысл моей работы — пройти через грязь и боль, чтобы в финале восторжествовала чистота юридической процедуры.

Стоя перед этим кривым зеркалом, я поймала себя на мысли, что чувствую не эйфорию, а глубочайшее удовлетворение. Дело было не просто раскрыто — оно было завершено. Завершено безупречно с точки зрения и морали, и закона. Юридический финал, тот самый, к которому я всегда стремлюсь, уже наступил. Все, что происходило сейчас — протоколы, оформления, — было лишь бюрократическим послесловием. Главное было сделано. Воля Кастальского будет исполнена, справедливость восторжествовала, а виновный понесет заслуженное наказание. И я стояла в центре этого, вся в пыли, но с ощущением кристальной чистоты выполненного долга. В этом и заключалась моя победа — не громкая и показная, но абсолютная и неоспоримая.

Я отвернулась от зеркала. Анну уже уносили на носилках. Она поймала мой взгляд и слабо улыбнулась. Я кивнула ей в ответ. Все было кончено. Хорошо кончено.

Старший адвокат подошел ко мне, держа в руках пергамент.

— Госпожа Иванова, документ готов к официальному оглашению и передаче в суд для утверждения. Благодарю вас. Без вашей работы воля покойного так и осталась бы тайной.

Я кивнула, глядя на пожелтевший лист в его руках. Это был конец. Конец долгой, запутанной истории, которая началась с юношеской травмы художника и закончилась здесь, в заброшенной студии, в лучах полицейских фар и под аккомпанемент щелкающих затворов фотоаппаратов, фиксировавших вещественные доказательства.

Виктора уже уводили. Он шел, сгорбившись, не глядя по сторонам. Его дорогой костюм был в пыли, а на руках блестели стальные браслеты. Он проиграл. Окончательно и бесповоротно.

А я осталась стоять среди руин, держа в руках «Картину Смерти», которая теперь, с извлеченным из ее рамы завещанием, перестала быть символом конца и стала символом нового начала. Для Анны, для Академии, для наследия Кастальского. И для меня.

Через три дня после событий в студии я сидела в кабинете своего адвоката, глядя на официальное письмо из лицензионной палаты. Бумага пахла победой и дорогими чернилами. Все обвинения Виктора Кастальского в «непрофессионализме и превышении полномочий» были сняты. Более того, само завещание, которое я нашла, стало лучшим доказательством моей компетентности.

— Поздравляю, Татьяна Александровна, — сказал адвокат, поправляя очки. — Ваша лицензия в полной безопасности. Более того, после оглашения содержания завещания в прессе у вас, я подозреваю, не будет отбоя от клиентов.