Книга Наследство художника, страница 98 – Марина Серова

— Инструменты? — спросил старший адвокат.

— У меня есть, — сказала я, доставая из внутреннего кармана сумки свой любимый ножик для вскрытия писем. Не какой-нибудь канцелярский, а изящный, стальной, с рукоятью из черного дерева — подарок от одного благодарного клиента. Ирония ситуации не ускользнула от меня: этим изящным инструментом, предназначенным для вскрытия конвертов, я сейчас вскрою тайну, которая тянулась с самой смерти художника.

Держа в руках ножик, я на секунду задумалась о гении Кастальского. Он не просто спрятал завещание. Он превратил свою самую мрачную работу, «Картину Смерти», в хранилище последней воли, в символ искупления. Смерть становилась жизнью, боль — наследием, а тайна — явью. И сейчас, с помощью этого маленького ножика и титанической работы Кири, который обеспечил идеальный тайминг и юридическое прикрытие, я завершаю то, что задумал старый художник. В этом был глубокий смысл — истина всегда прячется там, где ее меньше всего ищут, и для ее извлечения нужны не грубая сила, а точность, терпение и понимание. Кастальский проиграл однажды из-за подмены, и теперь, после смерти, он обеспечил, чтобы его воля не была подменена снова, спрятав ее в самом сердце своего творения.

Я медленно провела пальцами по резной раме, ощущая подушечками мельчайшие неровности дерева. Это был не массовый продукт, а работа настоящего мастера-рамщика. Дуб, судя по твердости и текстуре. Орнамент был сложным, витиеватым — стилизованные виноградные лозы, переплетающиеся с какими-то мифическими животными. Я мысленно поблагодарила свою зрительную память и тактильную чувствительность — навыки, отточенные за сотни осмотров вещественных доказательств.

Мой взгляд скользил по каждому завитку, каждому изгибу. Я искала аномалию — малейший намек на то, что часть этого сложного узора не просто декоративна. Я начала с нижнего правого угла, методично двигаясь против часовой стрелки. Полицейские и адвокаты замерли, наблюдая за моей работой. Слышно было лишь тяжелое дыхание Виктора и отдаленные голоса парамедиков за спиной.

И вот в левом верхнем углу мой палец наткнулся на едва заметное отличие. Виноградная лоза в этом месте имела чуть более гладкую, отполированную поверхность, будто к ней часто прикасались. А сердцевина цветка, в которую упирался этот побег, казалась чуть более темной, как будто дерево здесь впитало в себя пот с пальцев.

— Вот, — тихо сказала я больше для себя, чем для окружающих.

Я приноровила глаза, внимательно изучая этот участок. Да, это было оно. Глаз мог и не заметить, но пальцы, привыкшие читать подобные послания, не обманывали. Я взяла свой ножик для писем. Лезвие было тонким, упругим, идеальным для такой работы.

Осторожно, чтобы не поцарапать старинное дерево, я ввела кончик лезвия в узкую щель между темным пестиком цветка и одним из лепестков. Ничего. Щель была декоративной, глухой. Я не стала торопиться. Переместила кончик на миллиметр вправо, к основанию лепестка. Снова ничего. Дерево было монолитным.

Терпение — главный инструмент детектива. Я продолжила свой методологический осмотр, нажимая кончиком ножа на каждый миллиметр подозрительного участка. И когда я дошла до стыка лепестка и основного побега лозы, лезвие вдруг провалилось на пару миллиметров глубже, чем обычно. Почти неуловимо, но я это почувствовала.