Книга Наследство художника, страница 65 – Марина Серова

Внутри у меня все клокотало и рвалось наружу. Притворяться, что я верю в эту жалкую фальшивку, что я купилась на его примитивную уловку, было самым сложным, самым отвратительным элементом всего спектакля. Каждая клетка моего профессионального естества вопила против этой лжи. Но я видела, как он размяк, как поверил в каждое мое слово. Для его ограниченного, линейного мышления это была не ложь, а единственно возможная, железная правда. Он был настолько ослеплен собственной кажущейся победой, так упоен собственной гениальностью, что даже тени подозрения не мелькнуло в его самодовольных глазах.

— Понимаю вас, — сказал он с фальшивым, картонным сочувствием, которое проступало сквозь него, как пятно на дешевой ткани. — Бизнес есть бизнес. В нем, как и в покере, важно не только уметь идти ва-банк, но и вовремя сбрасывать карты. Мудрое решение.

— Именно так, — кивнула я, снова опуская взгляд и разглядывая узор на дорогом персидском ковре. — Я сбрасываю карты. Расследование закрываю. Анне Зариной придется искать другого… энтузиаста. — Я сделала еще одну паузу, более глубокую, словно собираясь с духом для последнего, почти риторического, прощального вопроса. — А вы… скажите, что вы планируете делать с тем самым документом? После того как все формальности по оформлению наследства будут благополучно завершены. Не возникнет ли у вас соблазн его… уничтожить? Чтобы эта бумажка больше никогда и никому не смогла помешать? Чтобы она не всплыла когда-нибудь снова, как неприятный призрак?

Это был кульминационный момент всей нашей встречи. Прямой, почти неприкрытый намек на фальшивку, но поданный под таким соусом полной капитуляции и усталости, что он должен был сработать безотказно.

Виктор фыркнул, и в его глазах вспыхнуло нечто большее, чем просто пренебрежение — настоящее, глубокое презрение. И направлено оно было не на мою предполагаемую наивность, а на сам предмет нашего разговора.

— Этот клочок бумаги? — Он отмахнулся рукой, как отмахиваются от назойливой, надоедливой мухи, которую вот-вот прихлопнут. — Он уже выполнил свою миссию. Как только все активы официально перейдут в мои руки, он отправится туда, где ему и место. В небытие. В архив ненужных вещей. Он не стоит того, чтобы о нем вообще вспоминали, не то чтобы переживали. Это всего лишь инструмент. А использованный инструмент выбрасывают.

Он произнес это с такой небрежной легкостью, с таким неподдельным, почти физиологическим высокомерием, что у меня внутри все замерло на секунду, а затем взорвалось тихим, беззвучным ликованием. Это было оно. Стопроцентное, неопровержимое подтверждение. Он не просто не боялся этого документа — он презирал его, он считал его мусором. Для него это была не ценность, не объект вожделения, а всего лишь тактический инструмент, одноразовый шприц, который вот-вот станет не нужен. Его уверенность в том, что это — единственное завещание и что его уничтожение станет финальной, победной точкой во всей истории, была абсолютной. Он с блеском прошел мой «тест на лояльность» — лояльность своей же, выстроенной им самим лжи. Он был слеп, глух и абсолютно уверен в себе. Что могло быть лучше для меня?

Я медленно, с видимым усилием поднялась с кресла. Роль была сыграна до конца. Дальнейшее пребывание здесь было не только бессмысленным, но и опасным — я могла не выдержать и сорваться.