Книга Синдром, страница 61 – Катори Ками

Ирвин не знал, сколько они так просидели. Время утратило свою линейность, лишилось ритма и постоянной скорости. Может, прошла всего минута, а возможно, минула целая вечность, прежде чем вой Белла сменился шумными влажными всхлипами, а по бледным щекам покатились крупные слезы, оставляющие за собой широкие дорожки.

— Он не погиб, — Ирвину пришлось наклониться, чтобы расслышать искаженный болью голос. — Я убил его. Я… — Белла накрыл очередной приступ рыданий, и Ирвин автоматически обнял его крепче. — Я… убил… — слова перемежались всхлипами, но были четкими. — Своими руками… Тем самым ножом.

Первым желанием было отшатнуться. Выскочить из комнаты, забыть про то, что этим самым ножом Белл резал овощи для салата… На миг Ирвину показалось, что он видел на нем засохшие пятна крови — и только потом он вспомнил, что ножа было два, и тот самый, явно никогда не покидал своего места под подушкой.

Но разморенное алкоголем тело не хотело слушаться. А разум, оставшийся невероятно ясным, неумолимо констатировал факты: с таким чувством вины Белл ни за что не стал бы увиливать от наказания. И если он и вправду убил Дуо, трибунал отправил бы его в тюрьму, а не ограничился бы “освобожден за отсутствием доказательств”. Или оправдан… Ирвин не мог вспомнить, да сейчас это и не было так важно.

— Это случилось в бою? — спросил Ирвин. Слова больно ободрали горло, будто были усеяны колючими шипами. — Поэтому трибунал тебя оправдал?

Белл некоторое время пытался справиться с эмоциями — а может, раздумывал, стоит ли отвечать — а затем мотнул головой.

— После, — выдавил глухо. — Нас ранило. Меня — сильно. Его… Еще сильней. Раны… Загноились. Черные ублюдки нашли нас на третий день. Я не мог… — его снова начало скручивать, но он все-таки закончил сквозь слезы: — Лучше я, чем они. Мы так думали.

На ум пришла история неудачной военной операции Армии США в Магадишо. Белл и Дуо не могли в ней участвовать, она случилась еще в девяностых. Но кадры издевательств над телами американских солдат и взятого в плен пилота нет-нет да и всплывали в сети как пример бесчеловечности войны.

А потом пришла злость. В отличие от многих своих коллег по актерскому цеху, Ирвин никогда не принимал участия ни в каких политических акциях. По его распоряжению Макс жестко отказывал и демократам, и республиканцам, и не важно, требовалось ли просто надеть кепку с логотипом партии или сходить на прием в Белый дом. Ирвин делал анонимные пожертвования в благотворительные фонды, регулярно наведывался в детские больницы и дома престарелых. Но не хотел иметь ничего общего с политиками, одним росчерком пера повергавшими в хаос целые страны и посылающими на верную смерть своих сограждан, маскируя реализацию своих планов под громкими названиями “миссий по принуждению к миру”.

Ирвин развернулся к Беллу и обнял его обеими руками. Он просто не мог представить, что почувствовал бы, окажись на месте Брендона. Не знал, какое принял бы решение. И не был уверен, что не было бы проще и легче оставить все как есть. Понадеяться, что их спасут или что за них потребуют выкуп — ведь мертвыми они точно ничего не будут стоить. Наверное, у Ирвина не хватило бы духа самому решить судьбу другого человека.

Он был готов, что Белл оттолкнет его, и тот действительно попытался, но как-то слишком слабо, чтобы ему поверить. А потом… Брендон обхватил его руками, уткнулся в плечо и дал волю слезам — настоящим, не той истерике, что была с ним раньше. А когда те кончились, Белл заговорил снова.