Книга Дело о морском дьяволе, страница 34 – Василий Щепетнев

— Да, — пробормотал Лазарь, не слыша сарказма или не желая его слышать.

— Но квартирой доктора не прельстишь, — продолжил Арехин, жестом указывая на стены этой самой комнаты, за которыми чувствовалось пространство целого особняка. — Автотранспорт у него собственный. О буфете и магазинах — просто смешно.

— Но институт, институт! — голос Лазаря сорвался на визгливую, отчаянную ноту. — Мы даём ему целый институт! Лаборатории! Штат! Наконец — он понизил голову, — наконец, материал!

— Может, он учёный-одиночка, — холодно парировал Арехин. — Может, сам подберёт себе помощников, одного, двух, трёх, сколько нужно. Талантливых, а не тех, кого пришлёт профсоюз. А может… — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь тем, как тень на лице Лазаря сгущается, — может, другие страны тоже предложат ему институт? Северо-Американские Соединённые Штаты? Великобритания? Германия? Вернётся в Польшу, теперь уже не Царство, а Республику? Вдруг Польша предложит свободу публикаций, Нобелевскую премию и, чем чёрт не шутит, отсутствие человека в кожаной куртке, который не будет сидеть в приёмной и читать всю его переписку? Ну, пообещают? Человечек-то будет, пусть не в куртке, а в пиджачной паре. Но ласковый и предупредительный. Pszę, przepraszam и всё остальное?

Лазарь вздрогнул, словно его ударили кнутом. Его рука снова потянулась ко лбу, но теперь это был жест полного поражения.

— Вот для этого вы мне и нужны! — выдохнул он, и в этих словах прозвучала голая, неприкрытая суть визита.

— Для чего именно я вам нужен? — Арехин наклонился вперёд, и лунный свет теперь выхватывал и его лицо — осунувшееся, с резкими тенями в глазницах. — Извольте выражаться яснее, а то ночью я плохо соображаю.

Но Арехин соображал прекрасно. Соображал так ясно, что почти физически ощущал запах грязи и крови, в которую его снова пытались втянуть. Он просто хотел, чтобы Лазарь сказал это чётко и недвусмысленно, произнёс вслух тот приговор, который уже висел в воздухе между ними, хотел услышать, как скрипят заржавленные петли двери в прошлое, которая вот-вот распахнётся.

— Мы не можем допустить, чтобы Сальватор работал на на наших врагов, — голос Лазаря теперь не просто звучал — он вибрировал в тишине комнаты, низкий и гулкий, как поток внутри фановой трубы. В его словах не было идеологического задора, только холодная, механистическая констатация факта, страшная в своей простоте. — Если он не будет служить нам, он не должен служить никому!

Слово «служить» нависло в воздухе, как сосулька над выходом из дома в большевистском Петербурге. Упадёт, рано или поздно обязательно упадёт, природу не отменишь, но когда, на кого — Бог весть. Дворникам недосуг сбивать сосульки, дворники Маркса изучают. Диктатура пролетариата, а диктатора — не замай! Арехин почувствовал, как набегает кислая слюна отвращения. Отвращения к этому канцелярскому языку, на котором говорили о жизни и смерти.

— И вы прямо, по-большевистски, заявите это Сальве? — спросил он. — А если он не послушает вас, что тогда? Что тогда, Лазарь? Пригрозите лишением спецпайка? Или отлучением от профсоюза?

Тень на лице Лазаря сгустилась, стала почти осязаемой. Он наклонился вперёд, и его дыхание, сбивчивое и горячее, коснулось лица Арехина. Пахло дешёвым табаком, зубным порошком и чем-то ещё — сладковатым, лекарственным, словно этот человек изнутри начинал подгнивать.