Книга Дело о морском дьяволе, страница 44 – Василий Щепетнев

Перед тем, как судья матча вскрыл конверт с записанным ходом, президент Клуба поднялся и, слегка откашлявшись, сказал короткую речь. Его лицо было серьезным и печальным.

— Дамы и господа. Прежде чем мы продолжим наше великое интеллектуальное сражение, мир которого кажется нам таким важным, я вынужден напомнить о трагедии, случившейся в океане, который омывает наши берега. Предлагаю почтить память погибших при крушении «Principessa Mafalda» минутой молчания.

Все встали. И в огромной, набитой людьми зале воцарилась абсолютная, давящая тишина. Арехин стоял, опустив голову, но видел перед собой не мрачные лица собравшихся, а снова — темную воду, огни тонущего корабля, гаснущие один за другим. И яхту. Белую яхту, молчаливо наблюдающую со стороны. Он слышал тиканье своих карманных часов, громкое, как удары молота. Шестьдесят секунд. Шестьдесят ударов. Каждый удар отдавался где-то глубоко внутри, в том месте, где хранились воспоминания о всех кораблях, которые он когда-либо терял — в реальности или в снах. Минута истекла. Кто-то вздохнул. Кто-то прошелестел газетой. Президент кивнул судье.

Мир шахмат, четкий, логичный, подчиняющийся строгим правилам, снова возник вокруг них, как аквариум. Но Арехин уже знал, что где-то там, за его стеклянными стенками, плавает что-то огромное, тёмное и безмолвное. Что-то, что не подчиняется никаким правилам, кроме своих собственных. И этот знак, это знание, было теперь частью игры. Частью его следующего хода, который он обдумывал, глядя на безмятежное лицо чемпиона, пока судья медленно, с театральной торжественностью, вскрывал конверт.

Сеньор Керенсио, человек с лицом из восковой бумаги и пальцами, движущимися с тихой механической точностью, достал из конверта бланки, раздал их игрокам, сделал на доске записанный ход Арехина и пустил часы. Тиканье шахматных часов много громче «Павла Буре» в кармане пиджака, это был звук утекающего времени, песка в часах вселенной, и Арехин на миг представил себе, что сидит не в клубе, а в некоей лаборатории, где само время подвергается тщательному, беспристрастному изучению.

Капабланка ответил без раздумий. Его рука, изящная и холёная, совершила вальяжное движение, будто отодвигая не пешку, а легкую занавеску на окне в летний день. В зале зашушукались, радуясь уверенности кубинца. Шёпот был подобен шелесту сухих листьев в парке поздним вечером. Должно быть, они посчитали, что их кумир нашёл путь, чтобы разгромить этого русского, этого загадочного гостя, порождение снежных равнин другого полушария. Арехин почувствовал на себе тяжесть их коллективного ожидания, плотного, как влажный воздух перед грозой. Но он не думал над ответным ходом. Нет. Его ум, отчаянно цепляясь за что-то реальное, ускользнул с шестидесяти четырех клеток и погрузился в анализ собственного положения. Не на доске. В жизни.

Мысленный поток понес его, как река под далекой Рамонью. Итак, есть некий экс-варшавянин Сальве, он же доктор Сальватор. Гениальный ученый-медик, нечто вроде доктора Моро из той повести Уэллса, что он читал в детстве при свете керосиновой лампы. Только наоборот. Если доктор Моро силой ума и скальпеля превращал животных в подобия людей, то доктор Сальватор, судя по обрывочным данным, превращал людей в животных. Частично. Был просто человек — получился человек-рыба. Ихтиандр. Арехин закрыл глаза на секунду, и перед ним возникло видение: холодная глубина, тусклый свет, проникающий сквозь толщу воды, и силуэты, скользящие среди водорослей и ржавых ребер затонувших кораблей. Не люди, не рыбы. Что-то промежуточное. Интересно, много ли человеческого осталось в головах тех детей? Способны ли они тосковать по солнцу, по теплу песка, по смеху? Или их сознание теперь — лишь набор инстинктов и приказов? Что сказал Лазарь? Один удачный эксперимент на десять детей? Или на двадцать? На тридцать? Цифры терялись, расплывались, но за каждой стояла короткая, оборванная жизнь. Пусть ищут сокровища, а если таковых нет — топят проходящие суда. А что гибнет команда, гибнут пассажиры — то и ладно. Дело прочно, когда под ним струится кровь, сказал болеющий за народ поэт. Строчка застряла в сознании, как заноза.