Книга Дело о морском дьяволе, страница 42 – Василий Щепетнев

Не углубляясь в раздумья, он позавтракал вместе с радушным хозяином. Не мог не позавтракать, его пригласили к столу, и отказаться было бы неучтиво. Он и не отказался. Запах свежего кофе и теплого хлеба витал в прохладной утренней столовой, смешиваясь с запахом растений из сада, и йода с солью, принесенной с моря. Доктор Сальватор выглядел и утомленным, и возбужденным одновременно. Его глаза, обычно спокойные и слегка ироничные, сейчас горели внутренним огнем, а пальцы нервно перебирали краешек крахмальной салфетки. Он был похож на человека, который только что вернулся из чудесного приключения, и никак не может прийти в себя от увиденного.

— Ночь на воде — это замечательно, — сказал он, и его голос звучал немного приглушенно, будто доносился из той же далекой реальности. — Вам, дорогой гроссмейстер, нужно будет непременно выйти со мной. Можно даже в океан, «Олимпия», знаете ли, океанская яхта. Вы бы оценили. Ночью, когда небо становится черным-черным, а звезды висят так низко, что, кажется, можно сбить их топом мачты… Это совсем другие шахматы, те, что играются там, наверху. Бесконечные и безмолвные.

Арехин внимательно посмотрел на сияющее лицо доктора. В его словах была та самая одержимость, которую он часто замечал у увлеченных людей — одержимость возможностями, широтой горизонта, властью над стихией. Властью, которую дают положение, паруса и деньги.

— Во время матча от многого приходится отказываться, — с сожалением, но и с едва уловимой твердостью ответил Арехин. — Ни капли алкоголя, никаких развлечений, даже желудок обременять нельзя. — И доказал это делом, аккуратно разрезая яйцо пашот, из которого вытек густой, как солнечный свет, желток. Он ограничился этим яйцом и крохотным, размером с пол-ладони, кусочком хлеба, смазанным тонким слоем темного, почти чёрного меда. Хотя на столе было много чего, очень много: салями, нарезанная прозрачными ломтиками, сыр, масло в хрустальной розетке, спелые груши. Изобилие, от которого веяло спокойной, сытой жизнью, никак не связанной с напряженной тишиной турнирного зала, с часами, безжалостно отсчитывающими секунды. Эта жизнь была рядом, ее можно было потрогать, но она была не для него. Не сейчас.

— А вот синьор Капабланка, везде пишут и говорят, себя не ограничивает, — сказал доктор Сальватор, отламывая кусок булки. В его тоне было что-то от ребенка, который хочет спровоцировать взрослого на интересный рассказ.

Арехин отпил глоток воды. Она была холодной и безвкусной.

— Синьор Капабланка — гений, и я нисколько не преувеличиваю, и буду повторять это снова и снова. Но он еще и человек, а человеку свойственно ошибаться. Даже гению.

— Вы имеете в виду ошибки шахматные?

— Ошибки за доской — следствие ошибок в жизни, — медленно проговорил Арехин, глядя в окно, где на ярко-синем небе застыло, будто нарисованное, облако причудливой формы. — Я полагаю, что синьор Капабланка посчитал, что он легко победит меня. Это не высокомерие. Это… оптика. Его мир устроен иначе. В нем сопротивления либо нет, либо оно легко преодолимо. Как легкий бриз.

— И в этом он ошибся? — доктор наклонился вперед.

— Нет. Ошибка в том, что он ведет себя так, словно уже легко победил меня. А сражение едва-едва началось, Пересвет и Челубей горячат коней, а вороны только слетаются к пиршеству. — Он произнес это сравнение совершенно естественно, как будто говорил о погоде.