Книга Сын Йемена, страница 64 – Ирина Дегтярева

«Интересно, это не тот же самый источник, который предал девять лет назад Хусейна, и в том числе моего брата? — подумал Муниф. — Неужели Джазим настолько боится хуситов и так высоко оценивает их шансы взять власть в Йемене, если заранее просит милости? У кого? У меня, его курьера, шестерки, пусть и при погонах, у “беспородного” щенка, как он меня только что охарактеризовал, и, надо сказать, довольно метко».

Муниф не страдал тщеславием, знал свое место и потому легко приживался в любом коллективе — и в школе, и в училище.

«Что от меня может зависеть? Тем более судьба такого человека как полковник Джазим, приближенный генерала Мохсена. Да если даже предположить, что ему кто-то сливает информацию от хуситов, то нет никаких серьезных предпосылок к тому, что я, во-первых, вернусь в их стан полноценным членом, во-вторых, займу при этом высокое положение. С чего бы? Одни домыслы и догадки. Если только сверхчутье Джазима, которое выработалось у него за годы маневрирования под началом генерала Мохсена и вообще службы во властных структурах».

Джазим завел разговор о продаже оружия, соскочив с темы, странной и скользкой для них обоих. Муниф вздохнул свободно. Но после слов Джазима о милости решил, что надо особенно проверять, нет ли слежки, памятуя и о словах Рушди, что хуситы о нем все знают. Тотальная слежка может привести к смерти теперь, когда он скрывает кое-что похлеще связи с хуситами. Работа на другое государство — это и гарантированная казнь в стане правительственных сил, и смертный приговор в среде хуситов.

Внизу лавка обувщика, увешанная плакатиками в поддержку власти и Хади, никакой крамолы, всякие побрякушки, обереги, вырезки из западных журналов, сандалии, подвешенные на бечевку, как рыбы на кукан, подхваченные за жабры. Эти «гирлянды» раскачивались от сквозняка, источали запах кожи, едкого клея и пота. Висели под низким потолком несколько керосиновых ламп на случай отключения электричества или просто для антуража, парочку из них можно было смело принять за лампу Аладдина. Не исключено, что сам джинн давно из лампы выбрался и сидел сейчас по-турецки на небольшом возвышении, застеленном обрезком вытертого до дыр ковра. Смуглый чрезвычайно, запеченный временем и солнцем. По морщинам на лице, наверное, можно было определить его возраст, как на спиле древнего дерева, — сколько колец, столько и лет.

Муниф блуждал по Сане уже четыре часа, проверяясь, нет ли за ним хвоста, чтобы наконец добраться до этой лавки обувщика. Из лавки на дорогу выползал свет и растворялся акварельным лимонным пятном, отражаясь в луже, он таял к противоположной стороне дороги, иссякал, и там все тонуло в сырой зимней темноте йеменской ночи.

Лампу тереть не пришлось, заметивший его «джинн» махнул рукой:

— Заходи, сейиди, — обувщик зыркнул на его армейские ботинки и поцокал языком. Вблизи он выглядел слегка слабоумным — или от сжеванного за долгую жизнь ката, или от рождения. Глаза слезились, рот беззубый и слюнявый, но в какое-то мгновение взгляд его стремительно прояснился, и обувщик сказал негромко, но отчетливо: — Тебя ждут, сейиди, проходи за шторку.

Муниф шагнул за штору. Там никого не увидел, едва не запнулся о ступеньки узкой каменной лестницы, ведущей наверх меж шероховатых стен.