Книга После развода. Спектакль окончен, страница 2 – Милана Усманова

Я обернулась, готовая пошутить про грязь, всё так же улыбаясь. И осеклась, увидев его лицо.

— Миш? Что-то случилось? На работе проблемы?

Он посмотрел на меня. Нет. Не на меня. Сквозь меня. Взглядом человека, рассматривающего старую, надоевшую вещь. Стул, который давно пора выкинуть, но все руки не доходят.

— Даш, надо поговорить.

Желудок скрутило ледяным жгутом. Я выключила конфорку дрожащей рукой.

— Что-то с твоей мамой?

Мой голос стал чужим, высоким, писклявым.

— Нет. С нами.

Я помню, как оперлась бедром о столешницу, чувствуя, что ноги больше не мои. Они превратились в ходули, непослушные, ватные.

— Даш, я ухожу.

Тишина. Только на остывающей сковороде продолжали едва слышно шипеть овощи, источая чуть горелый сладковатый запах.

— Что? Куда? В командировку?

Я цеплялась за реальность, за любое объяснение, которое не разрушит всё.

— Ты же только вчера говорил, что…

— Я ухожу от тебя. Насовсем.

Он не кричал, говорил спокойно, устало, монотонно. И с облегчением. Вот что было самым страшным в его голосе. Облегчение. Будто он нес тяжелый мешок много километров и наконец-то бросил его на землю, распрямляя натруженную спину.

— Я… я не понимаю.

Слова застревали в горле, выходили шепотом.

— Миша, что я сделала не так? Скажи. Я все исправлю. Мы можем поехать отдохнуть, мы давно нигде не были, помнишь, ты хотел в Грецию? Или мне нужно больше времени проводить дома? Я могу перейти на полставки, я…

— Ты ничего не сделала, Даша. Дело не в тебе. Дело во мне.

Клише. Какое чудовищное, отвратительное, книжное клише, которое я слышала в сотне фильмов и которое всегда казалось таким фальшивым.

— Кто она?

Михаил отвел взгляд, изучая наш настенный календарь с видами Венеции. Октябрьская страница. Мост Риальто в вечерних огнях.

— Это неважно.

— КТО?!

Я уже кричала, чувствуя, как голос срывается на визг.

— Её зовут Ольга.

Имя упало между нами, тяжелое, как камень. Ольга. Я знала это имя.

— Твоя новая помощница? — непослушными губами прошептала я, вспоминая девушку с новогоднего корпоратива. Молодая, лет двадцати пяти, вся такая яркая, смеющаяся, в коротком красном платье. Как она смотрела на него тогда, склонив голову набок, касаясь его руки, когда рассказывала какой-то анекдот. Я тогда почувствовала неприятный укол где-то в груди, но быстро отмахнулась от него. Мы не такие. Миша не такой. Мы женаты двенадцать лет. У нас все хорошо. За исключением детей, их у нас не было…

— Да, она. Я её люблю.

«Люблю». Слово, которое я давно от него не слышала в отношении себя.

— Любишь…

Я давилась этим словом, пытаясь проглотить его.

— А меня? Двенадцать лет, Миша… двенадцать лет нашей жизни ничего для тебя не значат?

— Значат, конечно. Но в последние годы наша с тобой совместная жизнь стала привычной, пресной. Понимаешь? А с ней я живой. С ней я чувствую себя молодым, а с тобой… будто завтра на пенсию. Задыхаюсь я в этой серости.

Серость. Наша жизнь серость.

— Я могу измениться, Миш. Скажи, что тебе нужно, я… — беспомощно бормотала я.

— Не надо. Пожалуйста. Не унижайся.

Унижайся. Он назвал мою попытку спасти брак унижением.

— Ты же взрослая, Даш. Ты все понимаешь. Эти вещи случаются, люди расходятся. Мы просто… отдалились друг от друга.

Не «прости». Не «я поступил, как последняя сволочь». Не «я предал тебя». А «ты же взрослая».