Книга Пленница дракона. Клятва против сердца, страница 48 – Кристина Юраш

Я подошел. Встал над ним. Рука легла на его грудь. Туда, где Берент всегда легонько бил меня костяшками, повторяя одно и то же: «Сердце. Не разум, глупец. Сердце ведет. Люди слушают стук, а не логику. Оно переспорит рассудок. И обязательно накажет болью того, кто осмелился заглушить его голос…»

Теперь под моей ладонью ничего не билось. Только остывающая тишина.

Впервые за жизнь внутри что-то треснуло. Не боль. Не злость. Что-то вязкое, тяжелое, без имени. Я забрал руку. Он был моим человеком. Моим! И никто не смел его трогать! А какой-то боевой маг лишил меня его!

Я вспомнил, как сжал кулак и по нему пробежала чешуя. Черная, обжигающая, словно ярость вырвалась наружу.

И в этот момент я отпустил то, что держал годами.

Вспышка. Я не считал. Не планировал. Магия рвалась наружу, как кипящая смола, выжигая воздух до звона. Я разбирал их на части.

Ради звука. Чтобы их крики заглушили молчание в груди.

Тому, кого я нашел склоненным над мертвой горничной в подсобке, я просто вывернул суставы. Потом оторвал голову. Позвоночник хрустнул, а я не мог остановиться. Кровь забрызгала известковую стену, но я не чувствовал сытости. Только пустоту. И ярость, которая не возвращает голоса людей, к которым я привык.

Я дернул головой, пытаясь прогнать эти воспоминания. Потому что после них пришла пустота. Болезненная, беспощадная, ноющая. И ничем не мог ее заполнить. Только воспоминаниями, но они рассеивались, как дым.

Я перевел взгляд на тарелку. Мясо. Обжаренное до корки. С травами. С соусом, который учитель заставлял меня пробовать.

Я всегда считал это издевательством. Сырое мясо было намного вкуснее. Жареное пахло отвратительно. И было жестким. Но я взял нож. Вилку. Резал. Подносил ко рту. Жевал. Вкус был пресным, противным, но я заставлял себя глотать.

Зачем?

Думал, что ради памяти. Ради Берента. Чтобы учитель, где бы он ни был, не чувствовал, что потратил жизнь зря. Но сейчас, когда металл звякнул о фарфор, я понял: нет.

Я делал это не для Берента.

Я сделал это для нее.

Она видела, как я рвал людей. Видела кровь на моем подбородке. Слышала хруст. Для нее я был зверем. Стихией, которую нельзя приручить. И вдруг… вдруг мне захотелось доказать обратное. Не словами. Действием. Показать, что я тоже могу сидеть за столом. Что могу играть по их жалким, изломанным правилам. Что могу быть не только смертью. Что даже у смерти хорошее воспитание.

Это было глупо. Слабо. По-человечески. Мне было смешно от одной мысли, что я хочу произвести впечатление на женщину.

И я продолжал жевать. Тщательно. Методично. Как учил он. Как требовал мир, который я презирал, но в который она принесла свой запах.

Шаги.

Тихие. Неуверенные. Скрип старого дерева на лестнице. Она спускалась.

Внутри не было злости. Горечь от ее упрямства ушла, растворилась в чем-то ином. Грудь сжалась. Сердце, которое годами билось ровно, как метроном в пустом зале, вдруг сбилось. Ритм участился. Тело подалось вперед неосознанно. Я не отодвинул стул. Не встал. Просто ждал. Мышцы на шее напряглись. Воздух стал тяжелее от ожидания.

Дверь скрипнула.

Она вошла. Бледная. В мантии, запекшейся грязью и чужой кровью. Волосы растрепаны. Глаза цепкие, как у загнанного зверя, который все еще пытается оценить расстояние до спасения.