Книга Еще одна глупая история любви, страница 171 – Кэтлин Дойл

Внизу звонит дверной звонок.

Я выглядываю в окно и вижу своего отца (из всех людей!) с огромным букетом лилий.

Какого черта?

Странно, что мой мозг зацикливается на лилиях, а не на необъяснимом факте его присутствия здесь. Или он не помнит, что у мамы на них аллергия, или он планирует задушить ее ими в ее собственном доме.

Я иду к лестнице и склоняюсь вниз, чтобы послушать, что там говорят.

— Молли здесь? – спрашивает отец. – Я послал ей СМС-сообщение, она не ответила, но я знаю, что на праздники она обычно приезжает в город, поэтому решил попробовать ее застать… Я бы позвонил, но не знаю твой номер телефона.

Мама чихает.

— Во-первых, Роджер, убери их от моего лица. У меня на них аллергия.

— Правда? Прости. Я не знал.

— Ты прекрасно знал. Мы были женаты двадцать лет.

Она выхватывает букет у него из рук и швыряет в сторону его машины.

Это просто глупость, но доставляющая удовлетворение, и я хихикаю.

— Во-вторых, если бы моя дочь хотела тебя видеть или поговорить с тобой, то ответила бы на твое сообщение, – продолжает мама. – А если она не ответила, мы оба можем предположить, что она не хочет иметь с тобой никаких дел. После твоей выходки на День благодарения я прекрасно понимаю почему.

— Не было никакой «выходки», – отвечает отец, особо подчеркивая цитируемое слово. – Я решал простой деловой вопрос. Но признаю, что неудачно выбрал время, и мне очень жаль, что она обиделась.

— Тебе «жаль, что она обиделась»? – переспрашивает мама, теперь цитируя отца. – Какое глубоко прочувствованное извинение. Я уверена, что она будет очень тронута.

Я не хочу, чтобы мама придушила отца, поэтому спускаюсь вниз, чтобы положить конец этому разговору.

— Привет, папа, – здороваюсь я, беру маму под локоток и отвожу подальше – на расстояние, с которого она не сможет нанести удар. – Что ты здесь делаешь?

Он меняет выражение лица на то, с которым обычно подписывает книги – серьезного и важного человека.

— Привет, Молли. – Он кивает на лилии. – Я принес тебе цветы, но твоя мать выбросила их на подъездную дорожку.

— У нее сильная аллергия на лилии. Тебе следовало бы знать.

Он не обращает внимания на мои слова и опускает руку в нагрудный карман.

— Я также привез тебе подарок на Рождество.

Он достает сложенный пополам чек.

Я не беру его.

— Нет, спасибо. Ты забыл про мой высокий гонорар за Мака Фонтейна? Зачем ты сюда приехал?

Он вздыхает, изображая из себя страдальца. Он словно представляет зрителей, наблюдающих за нами. Они на его стороне, готовы выразить сочувствие из-за враждебного отношения двух женщин, бросить которых у него, как очевидно, имелись все основания.

— Я хотел тебе сказать, что сожалею из-за того, что ты так расстроилась из-за фильма, – говорит он.

Не мое дело учить его извиняться, не виня пострадавшую сторону за чувства, которые эта сторона испытывает, поэтому я смотрю на него ничего не выражающим взглядом и спрашиваю:

— Ты на самом деле думаешь, что все дело в фильме?

— Дело в том, что ты отвратительный отец, Роджер, – вставляет мама, голова которой опять оказывается в поле его зрения.

— Мама, почему бы тебе не пойти развешивать мишуру? Дай мне поговорить с папой, – подаю реплику я.

— Хорошо. Но не позволяй ему портить себе настроение.

Это почти невозможно, учитывая, что мое настроение уже можно оценить в единицу по десятибалльной шкале.