Книга Грязная подписка, страница 48 – Хантер Грейвс

Особенно один из них.

Тот день был просто отвратительным. Я сбросил тактический рюкзак с простреленного плеча и зашел в свою пустую, холодную берлогу. Мерзость. Сегодняшнее задержание едва не стоило мне жизни. Один из ублюдков, возомнивший, что может распоряжаться живыми девушками как товаром на рынке, решил, что пуля в оперативника решит все его проблемы. Теперь эта мразь сядет на пожизненное. Но боль под ключицей от этого слабее не становилась.

Обычный холостяцкий ритуал после такого дерьма: горячий душ, неумелая перевязка одной рукой, крепкий черный кофе и полная пепельница окурков.

Но теперь в этот мрачный график вклинилось кое-что еще.

На экране ноутбука, который я в последнее время вообще перестал выключать, в открытом текстовом документе появился курсор и напечатал: «Привет. Как дела?»

Я тут же удаленно подключился к ее веб-камере. Эмма сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела прямо в глазок объектива своими огромными оленьими глазами.

Я напечатал в ответ: «Я тебя слышу, кролик. Лучше говори».

— О, хорошо! — она радостно улыбнулась. — Как дела?

«Если честно, не очень. Подстрелили», — отбил я по клавишам.

Эмма испуганно ахнула, прикрыв рот ладошкой.

«Все нормально, не надо меня жалеть...» — начал было печатать я, привыкший рубить любые проявления жалости на корню.

— А я и не собиралась, — вдруг перебила она, серьезно глядя прямо в камеру.

Чего? Серьезно? А где же стандартные слезливые причитания в духе «твоя работа такая опасная»?

Я нажал кнопку активации микрофона, выводя звук на ее динамики.

— Не собиралась? — хрипло переспросил я.

— Ну да, — она чуть пожала плечами, и ее голос стал невероятно мягким, обволакивающим. — Это, конечно, заставляет меня волноваться и беспокоиться за тебя... Но ты ведь профи. Ты большой и сильный. Я верю в тебя, Медведь! Хотя... мне бы очень хотелось сейчас быть рядом. Обнять тебя. И самой обработать твои раны.

Ауч. Прямо в сердце. Навылет. И никакой бронежилет не спас.

— Веришь... в меня? — выдохнул я, чувствуя, как странно сжимается горло.

— Конечно! — Она радостно вскинула тонкие руки, словно какая-то сказочная фея, случайно залетевшая в мою беспросветную, пропахшую порохом тьму. — Я часто пересматриваю те видео, где ты задерживаешь всяких преступников! Тебе просто нет равных!

Это маленькое, яркое солнышко смотрело на меня через объектив с такой искренней, гордостью, что боль в простреленном плече отошла на второй план, уступая место чему-то горячему и живому в груди.

— О чем сегодня поговорим? — спросил я, затягиваясь сигаретой.

— Я дочитала первый том «Войны и мира»! — с полным восторга выдохом выдала она. — Болконский — это просто что-то с чем-то!

И тогда я слушал ее. Просто сидел в своей прокуренной холостяцкой берлоге, смотрел на ее оживленное лицо на экране и не перебивал. А потом мы до глубокой ночи яростно дискутировали о Толстом, о чести и мотивах героев. И я, прожженный циник, проливший в тот день чужую и свою кровь, никогда еще не был так оглушительно счастлив, как тогда.

Холодный ветер бьет в лицо, вырывая меня из воспоминаний.

Я стою перед старой пятиэтажкой из потемневшего кирпича на Ленина, 30. Четыре одинаковых, обшарпанных подъезда. Где-то там, за одним из этих темных окон, сидит моя девочка. Напуганная, обиженная и уверенная, что я ее предал, променял и вышвырнул из страны.