Книга Вне правил, страница 112 – Анель Ромазова

— Эй, мужик, так ты её посади, пусть щипает, а сам забором займись. По машине ж видно, деваха не из бедных, она материально всё компенсирует и морально, — не заинтересованно бросаю.

Снежка до мокрой тряпки хер дотронется, а тут умерщвлённая, насильственным способом, птица. Мысленно перекрестившись, думаю, что я бы вздёрнулся, один раз глянув на такое. А Снежка…

Ей кранты.

— Натан, ты… Натан, помогии, — личинка пучит глаза. Трясёт неподвижную дверь, а каратель в камуфляжных трико и резиновых шлёпанцах надвигается ближе.

Вот и славненько, мне даже не пришлось мараться.

— Мишаа. Миш. пожалуйста, — переключается на Широкова, с безразличием рассматривающего окрестности.

— Ты что-нибудь слышишь? — спрашиваю, когда он поворачивает шею в мою сторону.

— Я — нет. А ты? — кривит лыбу.

— И я нет.

Синхронно разворачиваемся, а Ясенька моя в дом упылила не дождавшись.

А вот теперь самое время на пятки нассать от испуга. Я её не подготовить, ни предупредить, не успел.

Сууккааа!!!

Походу грядёт развод, делёжка имущества и нанесение тяжких телесных.

Цензурных слов не находится. В скором беге такое количество мата про себя извергаю и ахуеваю, там на приличный словарь наберётся.

На крылечке вынужден поднапрячься.

Яблантий. Ябать.

Яяя… не представляю, что сейчас будет. И, как назло, словарный запас, на пресловутой «Я» у меня иссяк.

— Яська, — выпихиваю загодя, едва узрев её с невменяемым выражением на пороге, — С мамой всё хорошо. Её Васильич в клинику проводил на обследование. Не пугайся. Я со всеми договорился, всё лечение оплатил. Её утром забрали. Врач осмотрел, сказал, что состояние стабильное и вообще, она получала отличный уход. Мышцы там не атрофированы, пролежней нет, тургор на коже приемлемый.

— Как ты мог. как мог. ты предатель, — лепечет Царевна, размазывая слёзы по щекам, — Возвращай моё сердце, ты его не заслуживаешь, — обиды в голосе немерено.

Уж лучше б она палкой мне череп проломила, чем такое требовать.

— Ага, твою мать, как я его отдам. Я его со своим положил, как я теперь пойму где твоё, а где моё.

— Моё красивое, а твоё чёрствое, как засохшая корка хлеба. Отдай, сказала!

— Да, щас. Так это не делается. И схерали оно у меня засохшее? Умей признать, что не рассмотрела, как следует, — бессильно сотрясаю руками воздух.

— А так делается. так, я тебя спрашиваю, делается? Было б что рассматривать. А знаешь, что? Я его не увидела, потому что сердца у тебя нет, как и мозгов. Ты, Натан, всего лишь ходячий член, — шипит Заяц и её трясёт физически.

Обнял бы, чтобы унять её дрожь, но самого люто подколачивает.

— Слава богу, хоть член заметила, — хриплю сжато.

— Конечно, ты его, где надо и не надо, тычешь. Дай мне адрес, я к маме поеду, а тебя видеть не хочу и слышать. Животное! — отворачивается, замыкая дверь в доме на ключ.

— Сам отвезу. Ведьма! — едва дышу от негодования.

— Ты глухой?

— Угу, и тупой, но завидный членоносец.

— Во-во! Не ходи за мной! — огибает меня и ускоряет шаг, оставляя болтаться на хвосте. То есть, тоскливо шарить глазами по, завлекательно подпрыгивающей жопке. Она у неё небольшая, но в фокусе мощно держит.

— А я не за тобой. Я к машине иду, — сую руки в карман. Они, сука, тянутся туда, куда нам взыгравшая гордость не позволяет тянуться.