Книга Тебя одну, страница 127 – Елена Тодорова

Его пальцы сильнее сжимают мою руку, и я инстинктивно шагаю ближе, как будто сохрани мы положенное расстояние, нас снова разорвет время.

Мир, который мы знали, разрушался уже шесть раз. Но в этом мгновении — только мы.

Не грехи прошлого. Не призраки. Не рок.

Только дыхание Димы. Только его глаза. Только жар его тела.

Я не могу думать о зале, о людях вокруг, о том, что их взгляды прицельно впиваются в нас.

Меня заботит лишь то, что происходит между мной и Фильфиневичем.

То, как наши тела двигаются синхронно, без единой фальшивой ноты. То, как его дыхание касается моей щеки, когда он чуть склоняется ко мне в очередном движении. То, как его ладонь, гуляя по моей спине, опускается чуть ниже дозволенного.

Over and over, I keep going over the world we knew...

С каждым аккордом зал становится все дальше.

С каждым движением нас становится все больше.

На кульминации мелодии Дима слегка меня раскручивает, оставляя одну секунду для безопорного движения, чтобы тут же притянуть обратно. Мягко, но властно. И я сама прижимаюсь еще ближе. Ближе, чем это допустимо в обычном танце.

— Дима... — шепчу я, вглядываясь в то, что тлеет в его глазах. — В этот раз ведь все иначе, правда? В этот раз нас хватит друг на друга?

Я почти верю.

А когда Дима опускает голову, приближаясь так, что кончиком носа касается моего виска, я уже знаю — он верит тоже.

— Непременно.

[1] Перевод строк из песни «The World We Knew»: Снова и снова я вижу тот дивный мир.

Эта дорога не имеет конца.

© Амелия Шмидт

1957 г.

Поручение комсомола — всегда большая ответственность, влекущая за собой целую бурю эмоций.

Гордость. Воодушевление. Трепет.

Глубокое чувство принадлежности к великому делу и неудержимое стремление оправдать доверие.

Такие волнения меня одолевали во время первого визита на передовое предприятие. Но сегодня, как ни стыдно признаться, мой комсомольский пыл гаснет под гнетом переживаний другого рода.

Это какое-то помешательство. Знамение. Судьба.

Я выпросила у мамы платье и подкрасила ее тушью ресницы… С утра надеялась, что этот день станет особенным, хотя чем именно — объяснить себе не могла.

Чего я жду? Не понимаю.

— Канат — это не просто металл, — рассказывает бригадир, легко перекрывая своим отменно поставленным голосом ударный стук станков, работу которых слышно даже за пределами цеха. — Это сотни волокон, сплетенных в одно целое. И мы здесь — такие же. У нас нет мелких задач, нет второстепенных людей. Каждый понимает: если ослабнет один — рухнет все. Вот почему мы работаем плечом к плечу. Вот почему каждый здесь знает цену труду.

Я торопливо записываю сказанное в тетрадь и, поднимая голову, в очередной раз осматриваю цех.

И это случается.

Он появляется.

Сердце тут же срывается, ускоряя ритм настолько, словно стремится слиться с гулом работающих станков.

Мамочки…

Я не знаю, что со мной происходит, но в груди разливается немыслимое, сродни жару, тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного , а потому вместе с волнением ощущаю смятение и растерянность.

Фигура Дмитрия Эдуардовича — директора «ФИЛИНСТАЛЬ» — выделяется даже среди кипящей работы цеха. В нем нет показного величия, но есть природная, несгибаемая уверенность. Движения точны, взгляд сосредоточен. Кажется, что все вокруг него незримо, но неизменно подчиняется четкому порядку.