Онлайн книга «Тебя одну»
|
Еще рывок — сдержанный и аккуратный, но крайне решительный. И мы оказываемся лицом к лицу. Голые. Без какой-либо защиты. Разрушенные. Сломленные. И все же пытающиеся цепляться друг за друга. Я кладу ладони на его бурно вздымающуюся грудь. Слабо дрожа ресницами, туда же смотрю. Дима касается лбом моих волос и, я буквально уверена, прикрывает глаза. Дышим неровно и шумно. И не пытаемся это хоть как-то маскировать. — Расскажи мне, как все было… — прошу, осознавая, что лишь сейчас дошла до того, чтобы столкнуться с правдой. — От начала и до конца. — Сразу после того, как вы с Амелией умерли, в усадьбе появились НКВДшники, — голос сухой, будто вытянутый из того самого прошлого. — Обвинили в незаконном изготовлении и сбыте медицинских препаратов, подрыве государственной монополии и контрреволюционной деятельности, — отбивает, не меняя интонаций. — Отца под расстрел отдали, мать в трудпоселение, а меня отправили в ГУЛАГ. Ни дрожи. Ни пауз. Ничего. Только факты. Словно не с ним это происходило. Будто зачитывает историю чужой жизни. Но именно сейчас, находясь на грани некого эмоционального истощения, несмотря на свою безжизненность, Фильфиневич кажется предельно честным. — В сорок первом ушел на фронт. Думал, смерть догонит хотя бы там, — признается, упуская ужасы, которые, очевидно ведь, перенес в лагерях. Дело не в испытаниях, а в том, что он ждал их конца. — Рвался вперед не только за Родину, но и наперекор жизни. А она держалась за меня, сука, мертвой хваткой. Вот такой каламбур. Столько в этих словах сожаления, что невозможно усомниться в правдивости его чувств. Не лукавит. Не преувеличивает. Все так и было. Отрывисто вздыхая, расслабляю ладонь настолько, чтобы огладить ею забитую напряжением грудь. Слышу, как он сглатывает. Чувствую, как его мышцы сокращаются. Вижу, как поднимаются веки. Ловлю взгляд сначала на своей руке, а после на лице. Эти ощущения никогда не прекратятся? Один зрительный контакт, и меня будто вихрь подхватывает. Раскручивает, заставляя пространство дрожать вместе с нами. И просачивается наэлектризованным воздухом внутрь. — Что было дальше, Дима? — спрашиваю, опасаясь его молчания. Вдруг не захочет рассказывать дальше? — Продолжай. Что было после войны? Он моргает, отправляясь вновь в прошлое. Я же вздрагиваю при виде взрывов в глубине его зрачков. — Пришлось возвращаться в родные пенаты. Хоть и не осталось ничего — ни усадьбы, ни предприятия, ни денег. Занялся тем, чтобы все это вернуть. Зачем? Сам не знаю. Наверное, рассчитывал, что после этого станет легче. Годами снилось, как вхожу снова в цех… В нашу спальню… В комнату нашей дочери… Во все места, где она бегала, играла… — голос Димы ломается. Замолкая, невесело хмыкает. Я же зажимаю ладонью рот, чтобы не завыть. По разгоряченному телу разлетаются мурашки. Содрогаюсь изнутри. — Легче, — повторяя это слово, явно сам над собой насмехается. Не верит в него. Конечно же, не верит. Он знает истину. — Когда ступил туда, порвало так, что упал на колени. Думал, уже не встану. Надеялся. Было бы счастьем подохнуть там, воссоединившись со своим домом, землей, с вами… И меня разматывает. Истошными рыданиями захлебываюсь. Но все это такая мелочь против того, что я вижу. Против того, что случается с Фильфиневичем. |