Книга Тебя одну, страница 180 – Елена Тодорова

Фильфиневич… Боже, это Фильфиневич!

Когда нахожу его взглядом, с трудом сдерживаюсь, чтобы не прыгнуть в объятия.

Высокий. Красивый. Стильный. И невозможно наглый, ведь на лице то самое выражение, которое заявляет, что только он знает, насколько я офигенная.

Во всех смыслах.

— Огнище! Я горю!

Я тоже горю. Мощнее, чем когда-либо. На этой энергии свое новое лучшее шоу вытягиваю. Вся программа на одном дыхании, как стихия, которую невозможно остановить. У Монако, по всей видимости, случается с нашей труппой не только любовь на века, но и блаженный передоз.

Встречаемся с Димой после выступления. Он стоит у черного выхода — расслабленный, с кривой ухмылкой и руками в карманах, но взгляд… Этот взгляд прожигает насквозь.

Ждет. Меня. Только меня.

Пока бегу к нему, визжу от радости. Десяток стремительных шагов, прыжок — и я на нем.

Фильфиневич ловит намертво. Обожаю это.

Сцепляя руки за моей спиной, прижимает, так крепко к себе прижимает, что между нами не остается ни миллиметра воздуха. Уткнувшись носом в мою шею, так шумно вдыхает, будто весь чертов месяц разлуки без кислорода жил.

— Как же я люблю тебя… — протягивает хрипло. С удовольствием. Вбивая эти чувства не только мне в кожу, но и в заходящееся волнением сердце. — Вынесла, на хрен, Монако. Вот это я понимаю. Это моя девочка. Моя. Богиня.

Я смеюсь, чтобы банально не разрыдаться.

— Ты тоже лучший из лучших, Фильфиневич, — выдыхаю, заглядывая в глаза. — Идол.

Прижимаюсь губами к его губам.

Никакого вступления. Никаких прелюдий. Никакого смущения.

Голод с первых секунд заставляет нас быть беспощадными. Хоть мы и дружим с пониманием основных положений, месяц разлуки казался чертовой вечностью.

Отрываемся, чтобы пробежаться по каменной мостовой в более укромное место.

— Сюда, — увлекает в узкий переулок.

Теплый камень впивается в лопатки, когда Дима прижимает к стене исторического здания.

— Что, если нас арестуют? — протягиваю, пытаясь отрезвить собственный разум.

— За непочтительное отношение к культурному наследию?

— За нарушение общественного порядка!

— Пусть арестовывают, — смеется Фильфиневич. — Будет что вспомнить.

Звучит беспечно, но вместе с тем… В голосе, в глазах, в кончиках нахальных пальцев горит огонь. Воздух между нами такой же горячий, но от него бросает в дрожь.

— Ты сумасшедший, — шепчу, пока его руки вжимаются мне в бедра.

— Нет, я соскучился.

Чуть дальше по улице хлопает дверь, доносятся обрывки французской речи, мягкий смех и шаги, а Дима скатывает вниз верх моего платья и находит губами мою грудью.

— О Боже…

Этот чудесный момент быстро становится моей единственной реальностью. Проживаю столь сильное возбуждение, что вперемешку с наслаждением испытываю боль.

— Я должна тебе сказать…

— Что? — отбивает, продолжая посасывать мой пульсирующий сосок.

— До того, как ты трахнешь меня… — бормочу, подтягивая вверх.

Он отрывается. Настороженно смотрит в глаза.

— Не пугай…

— Дурак, — выталкиваю задушенно, мотая головой.

За миг его глаза напротив моих. Я приветствую. Без сопротивления пускаю в душу.

— Я хочу сказать… — начинаю и срываюсь. Набираю в легкие воздуха, а он снова куда-то девается. Почти бездыханно, сплошными согласными вытягиваю: — Я люблю тебя.

Дима застывает.

Секунда, другая, третья… Он не моргает даже. Въедается в мои зрачки с такой требовательностью, что я теряюсь, забывая, кто мы и что здесь делаем. Заполнивший грудь жар поглощает нас, стирая границы.