Книга Тебя одну, страница 39 – Елена Тодорова

— У тебя окислился мозг, сатана? — выдыхаю я отрывисто.

Но Люцифер будто не слышит.

— Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? — продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. — Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?

— Замолчи! — кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.

Но и это на Фильфиневича не действует.

— Анал был? В рот всем давала? — прессует без сбоев, заставляя меня рычать. — Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.

Четко, блядь.

Настроил себя. Ори, не ори — как об стену.

А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.

Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.

Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.

Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.

Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.

Все, что могу — упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.

— Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? — в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. — Теперь не сбежишь. Не посмеешь.

Плюнуть ему в рожу? Или просто рассмеяться? Разрываюсь между этими желаниями. Жаль, ни одного выполнить не могу. Не все сразу.

— Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», — припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. — Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!

Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.

— Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.

И внутри меня случается тот самый взрыв.

Феерический. Ослепляющий. Болезненный.

Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.

— Все, что тебя интересует — было, — чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. — Теперь отойдешь от меня?

Господи…

Делаю, потом думаю — совсем, как раньше.

Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?

Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм — мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное — дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.

Кажется… Вот-вот ударит.

Боже…

Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.

Прерывистый вдох. Натужный выдох.

Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.

Боком ко мне останавливается.

Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание — Фильфиневич затягивается.