Книга Как они её делили, страница 37 – Диана Рымарь

Я в курсе, что эпично облажался.

В голове снова и снова прокручиваются картины той ночи. Ее испуганные глаза. Ее дрожащие губы. То, как я грубо загнул ее в вип-кабинке. Словно пытаясь доказать что-то себе, ей, брату, черт знает кому еще.

Как будто это был не я, а какой-то другой человек — жестокий, равнодушный.

Меня тошнит от воспоминаний о том, как я оставил ее там одну — растерянную, дрожащую, с размазанной тушью и блеском для губ. Просто застегнул джинсы и ушел, бросив на прощание гадость. Что со мной произошло? Когда я превратился в такого мудака?

Неужели мне так обязательно нужно было ставить ее на место таким жестким способом? Показывать, что она никто для меня, просто способ насолить брату? Ведь все совсем не так.

Настя — жизнь моя! А я все так талантливо испортил.

Ее лицо, когда она поняла, что происходит… Господи, это был ее первый раз. А я обошелся с ней, как с дешевой шлюхой. Даже хуже.

Я прячусь за углом, когда замечаю Арама. Он тоже приходит сюда. Каждый раз уходит ни с чем. У него на лице такая тревога, что меня словно ножом режет. Мой брат действительно любит ее.

А я… Что я?

Ревновал? Хотел доказать, что могу заполучить Настю влет? И не важно, что она предпочла брата.

Желудок скручивается узлом. Внутри все горит от стыда и отвращения к самому себе.

В университете я стараюсь вести себя как ни в чем не бывало. Как и раньше, хожу везде с Арамом, хотя вижу — он замечает во мне перемены. Чувствует, что что-то не так, но пока не понимает, что именно.

На седьмой день этой адской пытки я прихожу к дому Насти, полный решимости во что бы то ни стало поговорить с ней.

Ветер, дождь, ее равнодушие. Меня ничто не удержит.

Если понадобится, часами буду в дверь стучать.

Однако в этот раз, стоит мне пробраться в подъезд, подойти к нужной квартире и нажать на звонок, как дверь почти сразу открывается.

Мое сердце натурально подпрыгивает к горлу, ладони мгновенно потеют. Я застываю на месте в ожидании.

Однако…

На пороге не Настя, а ее мать, Анжела Новикова. Клыкастая голубоглазая фурия, даром что врач-кардиолог.

Ее холодный взгляд будто пробивает меня насквозь.

— Что тебе надо, Григорян? — Голос звенит от напряжения. — Шляешься тут который день. Думаешь, я не вижу? Я вам с братом еще три года назад сказала — пошли вон от моей дочери!

Я хмурю брови и морщусь от ее крика, но никуда не ухожу.

Стою на своем:

— Мне нужно поговорить с Настей.

Очень стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, но выходит жалко.

— Насте не до тебя, — отрезает Новикова. — Она занята важными делами, и у нее нет времени на разговоры.

От ее ответа мне хочется биться головой об стену.

— Пожалуйста, это важно, — прошу сдавленным голосом.

— Важно? — Она смеется, и этот смех похож на звон битого стекла. — А что конкретно важно? Что тебе нужно от моей дочки? По пунктам, пожалуйста.

— Я… — выдавливаю один-единственный звук и затыкаюсь, сообразив — что бы я сейчас ни сказал, все будет воспринято в штыки.

— Еще всякие тут ошиваться будут. — Она сверлит меня взглядом. — Держись от нее подальше! А то начнет якшаться с такими, как ты, и пойдет по наклонной. Только беременности мне от идиотки-дочки не хватало…

Эти слова бьют под дых.

Коробит меня то, как она говорит о Насте.

Дверь захлопывается перед моим носом. Я стою, оглушенный, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенит. Во рту пересохло так, что невозможно сглотнуть.