Книга Поймать мотылька, страница 53 – Катерина Черенёва

— Открывайте на своём экране файл отдела продаж. Я открываю итоговую таблицу. Сверяйте. Построчно. Назовите первую позицию.

Мы сидели плечом к плечу. Слишком близко. Невыносимо близко. Обжигающее давление его тела ощущалось даже на расстоянии нескольких сантиметров, как жар от раскаленного металла. Я видела его лицо в профиль — желваки, перекатывающиеся под кожей, сжатые челюсти, абсолютно отстранённый взгляд, прикованный к цифрам. Он не смотрел на меня, но я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи, каждой ресничкой. Это была проверка. Настоящая. На прочность, на концентрацию, на способность функционировать под давлением. Под давлением моей хрупкой, только-только зарождавшейся влюблённости или под профессиональным прессом — я пока не понимала, и эта путаница сводила с ума. Он не стал меня отчитывать, как бестолковую функцию. Он заставил меня работать с ним в паре, чтобы увидеть, чего я стою на самом деле. Чтобы посмотреть, как я буду барахтаться, тонуть или… выплыву.

И тут первобытный, животный страх, сковавший меня ледяной коркой, начал отступать. В голове, как спасательный круг, всплыли слова Обсидиана: «Страх — это информация. Не паникуй. Анализируй. Действуй». Это тест. Я на тесте. И в этот момент, в этой стерильной тишине его кабинета, включился Мотылёк. Та девочка, которая ночами составляла списки и училась не извиняться, а задавать вопросы. Страх никуда не делся, нет. Он просто сжался в тугой, звенящий комок в солнечном сплетении, уступив место злой, азартной концентрации. Я была не просто ассистентом. Я была его проектом. А проекты не имеют права проваливать тесты.

— Пятнадцать миллионов четыреста двадцать тысяч, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно. Я сама удивилась его твёрдости.

— У меня пятнадцать четыреста двадцать. Дальше.

Мы работали в абсолютной, напряженной тишине, нарушаемой лишь нашими голосами, называющими цифры, и сухим стуком клавиш. Минута за минутой напряжение росло, превращаясь в туго натянутую струну.

— Здесь, — выдохнула я минут через пятнадцать. Мой собственный голос прозвучал как чужой, тихий шелест. Я решилась и ткнула дрожащим пальцем в экран своего монитора.

Он замер. Мгновенно. На целую секунду, которая растянулась в вечность. Его пальцы, зависшие над клавиатурой, были неподвижны, как у статуи. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему пальцу, потом по цифрам на моём экране, потом вернулся к своему. Он увеличил ячейку, на которую я указывала. В профиль я видела, как дёрнулся кадык на его шее. Он молча проследил взглядом логику формулы, его губы сжались в тонкую, белую линию. И медленно, почти нехотя, он кивнул.

— Да.

Одно слово. Сухое, как пустынный ветер. Не похвала. Действительно, не хвалить же меня за исправление ошибки, которая, возможно, уже стоила ему миллионов и репутации. Просто констатация факта. Признание реальности. Но для меня это слово прозвучало громче любого комплимента. Он исправил ошибку. Цифры на экране послушно изменились, принимая верное, пусть и не такое впечатляющее значение. Он молча выделил исправленный файл и отправил его финансисту с короткой, рубленой пометкой: «Отправить этот».

В кабинете снова повисла тишина. Но она была совершенно другой. Это была гулкая, оглушающая тишина после боя. Тишина общей, выстраданной, нервной победы. Воздух все еще был заряжен, но уже не страхом, а адреналином.