Книга Поймать мотылька, страница 50 – Катерина Черенёва

Меня пробило током. Сначала ледяным, парализующим, потом горячим, обжигающим стыдом. Я замерла, вцепившись в блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Эта фраза. Эта фраза. Цитата из нашей переписки с Обсидианом. Мой личный, тайный девиз, который я по глупости, опьянённая шампанским и минутной смелостью, произнесла вслух, обращаясь мысленно к нему, к Обсидиану. Но он… Кремнёв… он же никогда не слушал подобную чушь. Он презирал эти корпоративные ритуалы, всегда смотрел на всех со скучающим превосходством. Как он мог запомнить? Зачем?

— Это… просто слова, Глеб Андреевич, — пролепетала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.

Он медленно обернулся. На его губах играла тень улыбки — хищной, знающей, — но она не коснулась глаз. Его взгляд был острым, как скальпель хирурга, готового к вскрытию.

— Никогда не говорите «просто слова», Верескова. Слова имеют вес. Особенно те, что мы выбираем для описания своей жизни. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в меня, отравить, пометить. — Это показывает вектор… наших желаний.

Я молчала, раздавленная. Воздух в кабинете сгустился до состояния геля, в котором я увязала, не в силах ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Это было похоже на допрос, но без единого прямого вопроса. Он не спрашивал. Он констатировал. Он играл со мной. Он что-то знал. Или догадывался. Но что? Что, чёрт возьми, он мог знать?!

И тут фрагменты сложились в единую картину. Вспышка молнии. Слепящая, беспощадная, выжигающая всё внутри.

Осознание было похоже на вспышку молнии, ослепляющую и пугающую. Корпоратив. Мой тост. Его внезапное внимание после праздников. Его изучающий взгляд, будто он сверяет два изображения — реальное и воображаемое.

Игра перешла на новый уровень. Новая, непонятная, страшная игра, правила которой устанавливал он один. И самое ужасное было в том, что я, кажется, только что осознала, что нахожусь на игровом поле. Не просто пешкой. А главной фигурой. Призом.

— Так вот, о проекте «Горизонт», — буднично, словно выключателем щёлкнув, продолжил он, возвращаясь к столу. Его голос снова стал деловым и отстранённым, как будто последних пяти минут пытки просто не было.

Я слушала его, механически кивала, моя рука сама что-то записывала в блокнот, но мой мозг лихорадочно, панически работал. Прежний страх перед начальником-тираном испарился, съежился до незначительной точки. На его месте зияющей раной появился другой страх, куда более глубокий и первобытный. Страх перед человеком, который смотрит на тебя и видит нечто большее, чем ты ему показываешь.

И ты понятия не имеешь, что он собирается с этим знанием делать.

Следующие несколько дней превратились в холодную войну, где поле боя было моим рабочим местом, а я была единственным солдатом, не знающим ни правил, ни ставок, ни даже того, что война объявлена. Глеб больше не комментировал мои слова. Он отобрал у меня даже эту пытку, заменив ее на нечто худшее — свое молчание. Оно стало оружием тотального контроля. Он наблюдал.

Стеклянная стена, разделяющая наши кабинеты, превратилась из архитектурного элемента в одностороннее зеркало. Каждый раз, когда я поднимала голову от монитора, я натыкалась на его взгляд. Это был не просто тяжелый взгляд начальника. Это был луч сканера, медленно ползущий по мне, холодный и беспристрастный. Взгляд энтомолога, изучающего редкий, трепещущий экземпляр под мощной линзой. Он не выражал ни злости, ни раздражения. Только ледяную, почти научную оценку. Он задерживался на моих пальцах, когда я набирала текст; на том, как я поджимаю губы, сосредоточившись; на линии моей шеи, когда я отвечала на звонок. Я чувствовала себя не просто под микроскопом — я была образцом, который препарируют живьем, изучая его реакцию на разные, одному ему известные раздражители.