Книга Дочь Атамана, страница 5 – Елена Анохина

В зале стало тихо.

Все знали, что значит снять шашку со стены в казачьем доме. Это не просто оружие. Это символ рода, мужской чести, защиты. Снять шашку — значит признать над собой чужую волю. Отдать себя.

Варя медленно поднялась.

— Не сниму, — сказала она тихо, но так, что слышали все.

Кочубей побагровел.

— Что?! — заорал он. — Ты кому перечишь, девка? Ты кто такая есть, чтоб свекру перечить?!

— Я — дочь атамана Корнилова, — Варя выпрямилась, и в голосе ее зазвенела сталь. — И шашка отца останется там, где он ее повесил. А власть мужнина... — она обернулась к Григорию, который смотрел на нее с ненавистью, — власть мужнину надо мной еще доказать надо.

— Ах ты ж... — Кочубей рванулся вперед, но Григорий перехватил отца за плечо.

— Батя, — сказал он холодно, — не надо. Сами разберемся.

В зале стояла гробовая тишина. Гости молчали, опустив глаза. Кто-то кашлянул в кулак. Кто-то перекрестился.

И тут поднялся Корнилов.

Он подошел к дочери медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в груди Вари ударом сердца. Остановился напротив. Смотрел долго, не мигая.

— Варвара, — сказал он, и голос его был страшен своей тишиной, — сыми шашку. Сыми, пока я добром прошу.

— Нет, батя, — прошептала она. — Не сниму.

И тогда Корнилов ударил.

Не сильно — так, как бьют провинившегося щенка, чтобы вразумить, а не покалечить. Открытой ладонью по щеке, чтоб голову повернуло. По залу пронесся вздох — бабы ахнули, казаки замерли.

Варя не пошатнулась. Медленно повернула голову обратно, подняла глаза на отца. Щека горела, на скуле проступило красное пятно. Но она не заплакала. Только смотрела на отца долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни боли, ни обиды. Была только ненависть. Глубокая, холодная, как донская вода зимой.

— Спасибо, батя, — сказала она чуть слышно. — Век не забуду.

Корнилов постоял, глядя на нее, потом развернулся и вышел из-за стола, не сказав больше ни слова. Кочубей довольно хмыкнул, сел на место, налил себе полную чарку.

— Вот так, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — Умеет атаман дочь воспитывать. По-нашему, по-казачьи.

Варя села. Руки ее дрожали, но она спрятала их под столом, сжала в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Она не смотрела на отца, не смотрела на мужа. Она смотрела на шашку, висевшую на стене, и мысленно клялась ей в чем-то, чего не могла сказать вслух.

Наутро в станицу прискакал гонец.

Конь был взмыленный, всадник — молодой казак из соседнего хутора — спрыгнул на землю, даже не привязал коня, бегом кинулся к атаманскому дому. Через десять минут по станице забили тревогу.

Варя услышала звон из окна свекрова дома. Она выбежала во двор, когда отец уже собирал круг. Мужчины толпились у церкви, говорили громко, тревожно. Гонец, бледный, с пересохшими губами, докладывал атаману:

— Зеленые, ваше высокоблагородие! Налетели ночью на хутора за Каменным Яром. Два хутора спалили, скотину угнали, баб... — он запнулся, сглотнул, — баб поругали. Имущество пограбили. Сотня их, не меньше. Идут вверх по Дону.

Корнилов стоял перед строем, седой, страшный в своей ярости.

— Собирайтесь, хлопцы! — крикнул он, и голос его перекрыл гул толпы. — Через час выступаем. Догоним гадов, пока они далеко не ушли. По коням!

Варя, услышав это, рванулась вперед. Она пробилась сквозь толпу женщин, встала перед отцом, глядя ему в лицо.