Книга Статья о любви, страница 75 – Елена Анохина

— Да вы что? — в голосе врача прозвучало недоверие, смешанное с надеждой. — Сергей Иванович... он у нас давно. Дочь у него молодец, все тянет, но... вы понимаете. А такое лечение ему бы очень помогло!

— Понимаю, — голос Алика дрогнул. Он быстро взял себя в руки. — Нам нужно связаться с дочерью, Еленой Сергеевной, чтобы согласовать детали. Но мы бы не хотели ее преждевременно волновать, если вдруг что-то сорвется. Не могли бы вы сами ей сообщить эту новость? Как бы от своего лица? Скажите, что пробили для него квоту, или... нашли спонсора. Не важно. Главное — уговорить ее согласиться.

Анна Петровна немного помялась, но энтузиазм пересилил.

— Хорошо, я ей позвоню. Она в субботу обычно приезжает. Я ее уговорю! Это же такой шанс!

Алик положил трубку. Руки у него дрожали. Он только что совершил аферу. Мелкое, благое мошенничество. Но сердце колотилось так, будто он снова шел на вооруженное ограбление.

Суббота стала для него днем судного ожидания. Он отменил все дела, не поехал в конюшню, боясь пропустить звонок. Он просто ходил по своему пустому кабинету, представляя себе, как Елена получает тот самый звонок. Поверит ли она? Согласится ли?

Вечером его телефон наконец завибрировал. Не выдержав, он сам позвонил Грише, которого отправил в Звенигород на «наблюдательный пост».

— Ну? — сдавленно спросил Алик.

— Все, шеф, — голос Гриши звучал приглушенно, будто он прятался в кустах. — Машина скорой, специальная, приехала. Середина дня. Елена Сергеевна вышла с ними, помогала отца грузить. Лицо у нее было... странное. Не то чтобы радостное, а... ошарашенное. Потом она на своей машине поехала следом. В Москву.

Алик выдохнул. Получилось. Первая часть плана сработала.

На следующее утро он стоял в холле клиники «НейроПрогресс», замаскированный под посетителя. Он надел темные очки и нахлобучил кепку, чувствуя себя идиотом, но иного выхода не было. Он должен был видеть.

Он увидел, как подъехала ее машина. Как она вышла, ее лицо было бледным, но собранным. Она помогла медперсоналу выкатить носилки с отцом — немолодым, осунувшимся мужчиной с парализованной половиной лица, но с ясными, внимательными глазами. Алик сжал кулаки. Он увидел то, что хотел увидеть — в глазах Елены, когда она окинула взглядом чистую, современную палату, мелькнула не надежда — на это он не смел рассчитывать, — но легкое, едва заметное ослабление той чудовищной напряженности, что была ее обычным состоянием.

Он простоял там еще час, наблюдая, как врачи осматривают отца, как Елена разговаривает с профессором Семёновым. Она кивала, ее поза была по-прежнему прямой, но плечи, казалось, распрямились на миллиметр.

Он уже собирался уходить, чувствуя странную смесь гордости и стыда, как вдруг его взгляд упал на один из мониторов у поста медсестер. На нем была камера наблюдения из палаты Смирнова. И в этот момент Елена, стоя у окна, отвернувшись от отца, который, видимо, уснул, вдруг подняла руку и быстро, смахнула что-то с лица. Быстрое, сдержанное движение. Смахнула слезу.

Алика будто током ударило. Он видел ее сметенной в кафе, униженной у мусорного бака с букетом, злой, насмешливой, холодной. Но он никогда не видел ее плачущей. Эта одна, украдкой смахнутая слеза стоила всех ее колкостей и отказов. Она означала, что броня дала трещину. Что гигантская тяжесть на ее плечах хоть на крошечную долю стала легче.