Книга Японская любовь с оттенком криминала, страница 69 – Елена Анохина

Телефон лежал на тумбочке. Никто не звонил.

Утро пришло неожиданно. Ольга открыла глаза и какое-то время просто лежала, слушая, как за окном поют птицы. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, пылинки танцевали в его свете.

Она поднялась, заварила кофе. Надела привычный серый костюм. Поправила волосы.

В зеркале на нее смотрела обычная женщина — ни синяков, ни следов, только легкие тени под глазами.

"Будто и не было ничего."

Land Cruiser, Олег, Ярослав, перестрелки, погони — все это казалось теперь странным сном.

Ольга взяла сумку, вышла из квартиры, щелкнув замком.

Лифт, двор, остановка.

Она села в автобус, достала телефон.

Жизнь продолжалась.

Ярослав

Тишина в кабинете после ее ухода была оглушительной. Не физическая — за окном ветер бил мокрыми ветвями по стеклу, где-то внизу хлопала дверь гаража, — а внутренняя. Та самая, что наступает после взрыва, когда уши еще не отошли от грома и мир существует как будто под толстым слоем ваты. Я стоял у того самого окна, что выходило во внутренний двор, и не видел ничего. Вернее, видел — мокрый асфальт, внедорожник, который уже заводили для нее, — но мозг отказывался обрабатывать зрительную информацию. Он был занят другим. Он был занят ею.

Пальцы все еще хранили память о ее коже. Той самой, что ночью под моими ладонями была то упругой и сопротивляющейся, то податливой и плавящейся. Я сжал кулаки, вдавливая ногти в зажившие мозоли на ладонях, пытаясь физической болью заглушить ту, другую, что начинала медленно и верно разъедать изнутри. От нее не было спасения. Она была похожа на ржавчину.

«Я не смогу полюбить тебя. Никогда».

Слова висели в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом дорогого коньяка, кожи и остывшего металла оружия. Они были произнесены тихо, почти без эмоций, и от этого становились лишь страшнее. В них не было истерики, не было желания уколоть. В них была простая, железобетонная констатация факта. Приговор. И он, Ярослав, тот, чье слово всегда было последним, чья воля ломала хребты обстоятельствам и людям, оказался бессилен перед этим тихим, холодным вердиктом.

Я прошел к бару, с силой выдернул пробку из хрустального графина и налил коньяк, не соблюдая никаких правил, почти до краев бокала. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри оставалась та же ледяная пустота. Я позволил себе слабость. Одну-единственную ночь слабости. Допустил ее за все свои укрепления, за все баррикады, что годами выстраивал вокруг того, что когда-то могло называться душой. И что получил? Взамен — нож между ребер. Точный, безжалостный удар.

Я думал, что обладаю ею. Что эта ночь, эта животная, первобытная близость, в которой было больше битвы, чем страсти, поставит на ней мое клеймо. Что ее тело, откликнувшееся на мои прикосновения вопреки ее воле, будет моею победой. Глупец. Я не учел ее упрямства. Ее ненависти. Не к Олегу — та уже стала привычным топливом, на котором она жила. Ко мне. Ко всему, что я олицетворяю. К тому, как я ее заполучил. К тому, что я не дал ей умереть тогда, в лесу, и тем самым обрек на это унизительное полурабство.

Она ненавидела меня за спасение. За то, что я видел ее слабой, перепачканной грязью и кровью, дрожащей от страха и бессилия. И эта ночь ничего не изменила. Она лишь добавила в копилку ее ненависти новые, еще более веские основания.