Книга Экзамен на прочность, страница 19 – Елена Анохина

Внизу хрустнула ветка.

Кто-то следит.

Но теперь — это не страшно.

Потому что она больше не жертва.

Она — угроза.

И Демидовы это знают.

Марк Демидов

Вечерний полумрак кабинета был густым, как сам виски в бокале Марка. Золотистая жидкость переливалась в свете настольной лампы, отбрасывая дрожащие тени на стены, уставленные книгами в дорогих переплётах. Второй бокал подходил к концу, обжигая горло едким теплом, когда внезапная вибрация телефона разрезала тишину.

Марк медленно опустил бокал, ощущая, как хрусталь скользит между пальцами. На экране — Пашка. Он щёлкнул ответом, даже не успвая поднести трубку к уху, как из динамика вырвалось раздражённое:

— Отпустили.

Голос Пашки был сдавленным, будто он говорил сквозь зубы.

— И не просто отпустили. С ней адвокат. Рощин

Марк замер.

Рощин.

Имя прозвучало, как удар колокола в пустом зале. Оно отдавалось в висках, всплывая из глубин памяти — обрывки разговоров отца, шёпот в кулуарах, сжатые челюсти старых друзей семьи, когда это имя случайно проскальзывало в беседе. "Если Рощин в деле — готовься к войне."

— Какого чёрта Рощин за неё взялся? — голос Марка был тихим, почти шёпотом, но Пашка сразу понял: это не вопрос. Это — холодная злоба, сжимающаяся в кулак.

— Хрен его знает. Но он уже вписался. И, кажется, знает больше, чем должен.

Марк сжал бокал.

Хрусталь хрустнул, треснул, и осколки впились в ладонь. Острая боль пронзила кожу, но он даже не дрогнул. Капли крови сочились между пальцев, падали на полированный дуб стола, оставляя тёмные пятна.

Она должна была сломаться.

Должна была бежать из города, затравленная, униженная, с пустыми глазами и разорванной карьерой. Всё было рассчитано: давление, угрозы, подставные увольнения. Он видел, как гаснет огонь в таких, как она.

Но вместо этого…

Она вышла.

С защитой. С козырем.

— Где она сейчас? — его голос был ровным, но в нём уже змеилось нетерпение.

— Уехала куда-то за город. В ту деревню, где её бабка жила.

Деревня. Бабка. Архив.

Марк резко встал, откинув кресло. Оно грохнуло об пол, эхом отозвавшись в пустом кабинете. В голове щёлкнуло, как защёлка сейфа, открывающего спрятанное.

— Она что-то ищет.

Пашка промолчал, и эта пауза была красноречивее любых слов.

Марк поднёс окровавленную ладонь к лицу, разглядывая блеск стекла в порезах. Потом медленно стряхнул осколки на ковёр.

— Слушай сюда. Берёшь ребят. Берёшь её. И привозишь ко мне. Даже если будет орать. Даже если будет царапаться. Живой и невредимой. Понял?

— А Рощин?

Марк наклонился к телефону, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Рощин — мой.

За окном завыл ветер, ударяя ветками деревьев в стекло. Тень от Марка, удлинённая и чёткая, легла на стену, как предвестник бури.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда Марк распахнул тяжелую стеклянную дверь балкона. Высота пентхауса делала ветер резче, злее — он рвал воротник рубашки, забирался под кожу, но Марк даже не моргнул.

Город раскинулся внизу, как живой организм — мерцающие огни машин, неоновые вывески, черные провалы парков. Он привык смотреть на этот пейзаж свысока, как шахматист на доску, где все фигуры подчинялись его воле. Его правила. Его законы.

Но сейчас…

Что-то пошло не так.