Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 2 – Кейт Блейз

— И ты знаешь: болтать нельзя, — добавил он ровно. — Твое согласие получено. Если я узнаю, что ты треплешься, — он сделал паузу, — буду решать вопрос иначе.

Девушка справилась с одеждой, подошла к нему. Встала напротив, все еще шмыгая носом, но в глазах уже появилась та странная смесь боли и надежды, которую Кейн так хорошо знал.

— Мы еще встретимся? — спросила она припухшими губами.

Кейн улыбнулся шире, почти торжествующе.

— Понравилось, значит?

Она молчала, но взгляд выдавал ее с головой. Ждала ответа.

Кейн допил виски, поставил бокал на мраморную стойку. Взял ее лицо в ладони — аккуратно, почти нежно, касаясь большими пальцами припухших скул.

— Нет, — сказал он твердо. — Ты не мой холст. И я не твой художник.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Помолчала, кусая губу, потом выдавила:

— А имя? Мое имя? Ты даже не спросил.

Кейн покачал головой, усмехнувшись:

— Зачем? Имена стираются. Остается только рисунок. А твой рисунок я запомню.

Он отпустил ее, кивнул в сторону двери:

— В течение часа, как и после прошлой встречи, тебе придет перевод. — Он бросил взгляд на электронные часы на журнальном столике. — Можешь идти.

Она не двигалась. Тогда он провел ладонью по ее щеке, чувствуя под пальцами мокрые дорожки слез, и слегка коснулся большим пальцем ее припухшей нижней губы. Короткое прикосновение — последнее напоминание.

— Иди, — повторил он тихо.

Девушка развернулась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Кейн остался один.

Он прошел к панели домофона, встроенной в стену, и коснулся экрана. Камера в холле показала, как она выходит из лифта, пошатываясь, придерживаясь за стену. Вахтер Майк поднял голову, проводил ее взглядом, потом посмотрел вверх, прямо в объектив, и едва заметно усмехнулся. Кейн отключил экран. Завтра Майк будет улыбаться понимающе. Эту улыбку он ненавидел.

Он прошел в центр гостиной, остановился перед панорамным окном. Внизу мерцал ночной город — равнодушный, чужой, бесконечный. В комнате все еще пахло ею — терпкими духами, потом, возбуждением. Кейн глубоко вдохнул, задержал дыхание, потом резко открыл створку. Ночной воздух ворвался внутрь, мгновенно выстудив помещение. Запах исчез. Как и она.

В пентхаусе воцарилась тишина. Крики и стоны, еще недавно наполнявшие эту комнату, растворились в ней бесследно.

Она старалась. Они все старались. Приходили, отдавались, ломались, благодарили. А он смотрел и чувствовал только одно — пустоту.

Сегодняшняя ночь не принесла разрядки. Даже привычная скука обошла стороной — скука давно стала его постоянным фоном. Он уже не помнил, когда в последний раз что-то цепляло по-настоящему.

Кейн подошел к бару, взял свой хрустальный бокал, поднес к свету, проверяя, не осталось ли разводов. Идеально чист. Поставил на стойку строго параллельно другим — ровная линия стекла и металла. Пить не хотелось. Ничего не хотелось из того, что обычно помогало скоротать время между встречами.

Он прошел босиком по холодному мрамору, остановился у черной скульптуры в углу, провел пальцем по гладкой поверхности. Вещи вокруг него оставались постоянны. Люди — нет. Они приходили и уходили, и после каждого ухода внутри оставалось одно и то же — ничего.

Плеть лежала на журнальном столике, там, где он ее оставил. Кейн взял ее, провел пальцем по ремешкам — кожа еще хранила тепло. Он поднес ее к лицу, втянул запах. Ее запах. Потом аккуратно свернул и убрал в ящик стола, запер на ключ.