Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 44 – Кейт Блейз

Она не обернулась. Не попрощалась.

Лифт уносил её вниз, а в голове пульсировала одна мысль: «Зачем? Зачем он так?»

Где-то глубоко, под слоями обиды и злости, уже шевелилось сомнение. А вдруг он прав? Вдруг она действительно должна сделать этот выбор сама?

Кэтрин вышла из здания в ночной город и быстро зашагала прочь. Ветер трепал волосы, но она не замечала холода.

Она не знала, что ответит себе завтра. Не знала, распахнёт ли окно сегодня.

Она шла по ночному городу быстрым шагом, вцепившись в бархатную коробку так, что её края впивались в ладонь. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди, но Кэтрин не замечала холода. В голове пульсировало одно: «Зачем? Зачем он так?»

Дом встретил её приглушённым светом в гостиной. Отец сидел в кресле с раскрытой Библией на коленях, но, когда она вошла, не сразу поднял голову. Сначала медленно закрыл книгу — этот жест прозвучал в тишине как приговор. Только потом поднял глаза. В них отсутствовала привычная мягкость.

— Ты поздно, — сказал он тихо.

— Гуляла, пап.

Он перевёл взгляд на её руки, прижатые к спине. Кэтрин почувствовала, как коробка жжёт пальцы, и едва удержалась от желания сунуть её в карман, спрятать глубже. Этот привычный с детства запах ладана, въевшийся в одежду отца, вдруг показался душащим.

— Гуляла? — он встал. — Кэтрин, последнее время ты ведёшь себя странно. Поздно возвращаешься, молчишь, избегаешь меня.

Она опустила глаза. Внутри боролись два желания: выкрикнуть правду — всё, что накипело за эти недели, — и промолчать, чтобы не ранить. Она выбрала второе, но это далось с трудом.

— Всё хорошо. Я просто устала.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался прочесть правду на её лице, потом кивнул — нехотя, и в этом кивке чувствовалось то, чего она раньше не замечала: беспокойство, или страх.

— Иди отдыхай.

Кэтрин поднялась к себе, стараясь ступать бесшумно. В комнате было темно, только лампада перед иконой отбрасывала дрожащие тени. Она выдвинула ящик письменного стола, сунула коробку на самое дно, под старые рисунки и засохшие кисти, закрыла, провела пальцами по гладкому дереву, будто запечатывая что-то важное.

В душе она стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Закрывала глаза — и видела его лицо, слышала его голос, его слова. «Сабмиссив». Она не знала, что это значит, но от звучания этого слова по спине бежали мурашки. «Когда выполнишь — покажу тебе свой мир». Мир, где она станет его глиной, его холстом, где он будет лепить её, как захочет.

Выключив воду, она насухо вытерлась, натянула длинную сорочку и подошла к окну. Ночной воздух тянулся сквозь щели, занавески колыхались. Она смотрела в темноту, и ей казалось, что он где-то там, смотрит снизу вверх, ждёт — как ждал тогда, каждую ночь. Рука легла на раму. Засов был старым, тугим. Она повернула его с усилием, и металлический щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Створка медленно поползла к ней, пока щель не сузилась, не исчезла. Штырь вошёл в паз и щелкнул.

Она отошла от окна, легла в постель, глядя в потолок. Воцарилась тишина, пустота. И это было правильно. Но в комнате стало душно — будто вместе с воздухом она отрезала себя от чего-то важного.

Ночью она проснулась оттого, что ей жарко. Сбросила одеяло, посидела на кровати, прислушиваясь к тишине, потом встала и подошла к окну. Стекло было холодным — она коснулась его пальцами, и прохлада побежала по руке, успокаивая. Рука потянулась к засову, остановилась в дюйме от металла. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает знакомая борьба. Сделать это легко: просто сдвинуть, просто впустить ночной воздух, просто... Она отдёрнула руку, отошла от окна, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Долго смотрела в потолок, пока веки не отяжелели.