Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 94 – Кейт Блейз

Семь лет. Целая жизнь. Или несколько жизней, если считать те, что я успела прожить и потерять.

В тот вечер, когда я сбросила белое платье на ступенях церкви, я шла, не зная, куда иду. Сэйдж держала меня за руку, и это было единственное, что удерживало меня на земле. Она не задавала вопросов, не уговаривала остаться, не звонила никому. Просто шла рядом. Мы дошли до автобусной остановки, и она сунула мне в руку конверт — все свои сбережения, которые копила на летнюю поездку.

— Возьми, — сказала она. — Потом вернёшь.

Я хотела отказаться, но она сжала мои пальцы так, что я не смогла вырваться.

— Бери и езжай. Я за тобой приберу.

Она помогла мне собрать вещи — телефон, документы, всё, что могло связать меня с тем городом, я оставила в её руках. Сэйдж сказала, что вышлет их позже, когда я устроюсь. Я села на первый рейс, который шёл в никуда. Она осталась на перроне, махала мне, пока автобус не скрылся за поворотом. Мы не прощались. Мы обе знали, что это не конец.

С тех пор мы не теряли друг друга. Пишем письма, созваниваемся, иногда она приезжает ко мне на открытия. Я знаю, что у неё всё хорошо, но она никогда не рассказывает подробностей — говорит, что это моя история, а её время ещё придёт. Я не настаиваю. Некоторые вещи нельзя торопить.

Я уехала в Нью-Йорк. Не потому, что мечтала — просто это был самый большой город, который я знала. Место, где можно затеряться. Первые месяцы я спала на раскладном диване в комнате, которую снимала у пожилой пары в Бруклине. Работала официанткой, по ночам рисовала. Поступила в школу искусств, когда поняла, что без кистей не могу дышать. Училась, работала, плакала в пустоту, когда никто не видел. И каждый день собирала себя заново — по кусочкам, которые находила в красках, в новых знакомствах, в тишине мастерской, где никто не ждал от меня молитв и послушания.

Я нашла психолога, когда поняла, что перестала спать. Мы говорили о том, что случилось, раз за разом, пока я не научилась рассказывать об этом вслух — не задыхаясь, не замирая. Моё тело перестало помнить его как боль. Но оно помнило его как... начало. Я не знала, хорошо это или плохо. Я просто принимала это.

Год назад я впервые за семь лет увидела отца. Мы столкнулись на кладбище, в годовщину смерти мамы. Он стоял у её могилы, сгорбленный, седой, с лицом, которое я почти не узнала. Он просил прощения. Говорил, что ошибся. Что каждую ночь молится за меня. Я слушала и чувствовала не боль, а только усталость. Я простила его — не потому, что он заслужил, а потому, что поняла: носить эту тяжесть больше не могу. Но в свою жизнь я его не впустила. Мы обменялись парой писем, и на этом всё. Я храню их в ящике стола, но перечитываю редко.

О Сэме я ничего не знаю и не хочу знать. Мне говорили, что он уехал из города, что его не рукоположили, что он работает где-то на севере. Мне всё равно.

А вот о Кейне я знаю много. Слишком много для женщины, которая поклялась забыть его.

Я читала статьи в деловых журналах, следила за новостями. Он вошёл в семейный бизнес и приумножил его, превратив в империю, о которой говорят на всех континентах. Его родители отошли от дел, передав всё ему. Он стал одним из самых молодых миллиардеров в стране. Но на всех фотографиях он был один. Ни женщин рядом, ни романов. Только деловые встречи, только строгий костюм и холодные глаза, которые я помню слишком хорошо.