Книга Сломанный Свет, страница 29 – Нина Море

«Моему защитнику», — на 23 февраля. Мелкий, аккуратный почерк.

Открытка ко дню рождения с воздушным шариком и глупой совой. Сама рисовала...

И, наконец, маленькое, вырезанное сердечко на тонком картоне. На нем — аккуратные акварельные штрихи. И надпись:

"Ты есть. Значит, мне не страшно."

Он провёл пальцем по краю.

— Да чтоб тебя, Ева... — он понимал, что это были самые настоящие подарки. Ни один человек в жизни так не вкладывался в него... Не вещами. Сердцем.

Кирилл усмехнулся, но в этой усмешке была боль. Он оперся лбом о холодное оконное стекло. Глядел, как мир снаружи бежит, гудит, брызжет.

«Господи! Я хотел, чтобы она исцелилась. Чтобы встала на ноги. Чтобы не зависела от меня. Да я до сих пор хочу этого. И при этом... мне страшно, что когда она исцелится — больше не будет любить меня. А я... я не готов. Не готов, что этот свет уйдёт совсем».

Он зажмурился. Сердце билось глухо, будто кто-то стучал изнутри.

«Почему именно сейчас её образ лезет в голову? Почему именно сейчас вижу, как она где-то там, может быть, тоже смотрит в окно этого города, и думает обо мне?.. Или уже нет?»

Кирилл стиснул кулаки. Сдержанно. Резко.

Глубоко внутри он ощущал себя всё ещё тем мальчишкой, которого когда-то выбрали спасителем. А он... не знал, как себя вести, когда быть просто

рядом

оказалось сложнее, чем быть героем.

Он долго стоял у окна, пока лоб не начал неметь от холодного стекла. Наконец, оттолкнулся, тяжело выдохнул и шагнул к кровати. Снял футболку, откинул ее на стул. Не включая света, просто упал на спину, раскинув руки, глядя в потолок, которого почти не видно в полутьме.

Комната казалась чужой. Он чувствовал, как напряжение тянет в плечах, как будто он нес на себе кого-то, кто давно должен был уйти. Он потер лицо обеими руками, ладонями надавливая на глаза — будто хотел стереть из себя мысли.

Но они не исчезали. Напротив, теперь они становились образами.

Вот Ева — в мягком полусвете, в белой широкой футболке оверсайз, сидит на подоконнике, босая, с кружкой чая в руках. Волосы распущены, чуть влажные, как после душа, струятся по плечам. Она смотрит на него неуверенно, почти испуганно, но губы при этом прикушены — невольно. И он знает этот взгляд. В нём не только доверие. Там — желание. Осторожное, будто она сама боится того, что чувствует.

Кирилл прикрыл глаза. Мысленно перенёсся туда, где всё иначе. Где нет прошлого, нет боли, только этот момент. Она тянется к нему — медленно, как будто сомневается, имеет ли право. Тонкие пальцы касаются его щеки, и в этом жесте больше интимности, чем в сотне слов.

Он вспоминает, как однажды она стояла слишком близко. Её дыхание щекотало ему шею, и он чувствовал запах ванили и чего-то почти детского — как горячее молоко с мёдом. Она тогда отвела глаза, но он видел, как дрогнули её ресницы. Как загорались щёки. Она не играла. Никогда. Всё, что было между ними, было настоящим. Даже её желание.

В его мыслях она рядом. Вся такая теплая, хрупкая, живая. В коротком домашнем платье, что облегает талию, но спадает с плеча. Он не может вспомнить, видел ли её в таком на самом деле, или это уже рисует сознание. Но в этом образе не было пошлости. Только больная, притягательная близость.

«Вот ты и проникла в меня, да?.. Без стука. Без разрешения», — подумал он, глядя в темноту. Сердце билось глухо, медленно. Он провёл ладонью по груди, словно хотел унять что-то внутри.