Книга Сломанный Свет, страница 30 – Нина Море

«Мне не просто не хватает тебя, Ева. Мне... плохо без тебя. Но хуже от мысли, что я тебе во вред. Но, что если ты меня забудешь… и тебе станет легче. А мне — наоборот».

Он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Тьма не приносила покоя. В ней теперь была она. Вся. До последнего взгляда, до последнего акварельного мазка на тех глупых открытках. И, кажется, он сам больше не знал — отпускает ли её... или с каждым днём держит всё крепче.

* * *

«Я прогнал её, чтобы она могла дышать.

А теперь задыхаюсь сам.»

— Кирилл

— Я узнал тебя на картине.

— А я — наконец-то узнала себя.

— Кирилл, Ева.

Ева привыкала к своему новому ритму жизни. В новом вузе она чувствовала себя в своей тарелке. Дизайн и искусство стали для неё чем-то родным и естественным. Когда она рисовала, мир вокруг исчезал, она погружалась в процесс, и её картины становились отражением её внутреннего состояния — лёгкие, свободные, как сама она теперь. В её картинах появлялись облака, горы, люди, но не те, что когда-то были её страхами и сомнениями. Нет, теперь её работы были о силе, о спокойствии и гармонии.

Ева постепенно входила в свой ритм — мягкий, но уверенный, как джазовая импровизация, в которой наконец-то стало слышно её собственный голос. Новый вуз оказался не просто другим — он был словно сценой, на которой она могла быть собой. Мир дизайна и искусства обнимал её с теплом, которого ей так не хватало раньше. Она ощущала, как с каждым наброском, каждым мазком кисти становится легче дышать. Это было как дыхание после долгого погружения — вдох, и ты живёшь.

В её рисунках теперь было что-то невесомое. Там были облака, что тают в рассвете, были горы, вздымающиеся к небу, были силуэты людей — уже не тех, кто причинял боль или вызывал сомнение, а тех, кто внутри неё самой. Спокойных. Уверенных. Настоящих.

Сегодня, когда Ева сидела в мастерской, протирая кисти, закончив очередную работу, к ней подошла одногруппница — Серафима, неунывающая и всегда с такой длинной густой косой, как у царевны Варвары-красы.

— Вау... — выдохнула Серафима, остановившись перед картиной. — Ты серьёзно? Это... это обалденно.

На холсте Евы — молодой человек стоял на вершине горы. Его спина была обнажена, тело расслаблено, как будто он только что сбросил с себя тяжесть мира. В его позе читалась безмятежность, в каждой линии — ощущение полёта.

— Ты его с кого-то рисовала? — Серафима обернулась к Еве, ее карие глаза искрились от восхищения. — Он... не знаю, он будто дышит. Он настоящий.

Ева медленно подошла к картине и встала рядом. В её глазах блеснул свет — не ностальгии, а понимания.

— Это мой друг, — сказала она с лёгкой, но уверенной улыбкой.

— Друг? — Сима прищурилась, закусив губу. — То есть... реальный человек?

— Возможно, — Ева хитро улыбнулась и сложила кисти в стакан. — Он больше, как... отражение. То, что я сейчас чувствую. Кем я становлюсь. Но еще я рада его освобождению…

Сима уставилась на картину, и в её взгляде появилось уважение.

— Эх... Это сильно. — вздохнула Сима и достала яблоко из сумки. — А я вот всё штампую каких-то одинаковых мужиков. Всё, знаешь, такие блондинистые, нахальные, самодовольные, как будто по каталогу. А у тебя — живая душа. Тебе надо выставляться, серьёзно, — улыбнулась Сима и откусила яблоко.