Книга Голос Кьертании, страница 140 – Яна Летт

Эрик погрузился в дравт.

«Хорошо. Подожди немного».

Я села рядом с капсулой, чтобы дать отдых ногам, вытянула их перед собой и прижалась спиной к пульсирующей горячей стенке. Прикрыла глаза – совсем ненадолго, только потому, что темнота помогала быстрее погрузиться в ритм дыхательных упражнений Сэл, – а потом…

Темнота опрокинулась мне навстречу и поглотила меня.

Не бойся.

Это не был голос Строма.

Чей?

Я попыталась шевельнуть рукой – и не смогла. У меня больше не было ни рук, ни рта, чтобы закричать, ни глаз, чтобы увидеть хоть что-то в непроницаемой черноте.

Упругий толчок воздуха – и если не глазами, то чем-то иным я увидела, как в этой тёмной толще расцветает серебристый цветок, сотканный из линий. Эти линии стремительно разрастались, заполняя собою небо… Потому что теперь я ясно поняла: это же небо, чёрное, чёрное небо над Стужей, над Кьертанией, над целым миром…

Я узнала эти линии – те самые, о которых говорил Стром. Сейчас они совсем не выглядели как спутанная паутина – напротив, в том, как они плясали, разделяя тьму на красивые ровные многоугольники, было много упорядоченности…

Смысла.

Этот смысл пронзил меня – и, ещё не осознав его значения, я почувствовала, что больше не буду прежней.

Никогда.

Я отдалась пустоте – потому что знала, что бороться с ней невозможно.

И пустота приняла меня. Серебристые линии метнулись, будто змеи в броске, и оплели меня, и проникли в меня, и заполнили всё, чем я была, и являлась, и могла, и должна была стать. Теперь в ослепительной вспышке я не видела ничего – только с нестерпимой яркостью из темноты родился знак. Спираль медленно вращалась, поглощая пространство, время, меня саму, – и это снова был он, знак из оша, придуманного Гасси. Знак меня, моего имени.

Сорта.

Всем, чем я была, я рванулась навстречу голосу, зовущему меня. На миг мелькнула безумная мысль.

«Гасси?»

Спираль дрогнула, как будто смеясь, и я поняла: нет.

Серебро встряхнуло меня и бросило в центр сияния, будто крошечную мошку в середину паутины, дрожащей от голодного предвкушения.

Смотри.

Я смотрела. Я видела, как сплетаются серебристые нити, как поднимаются и опускаются, будто движимые дыханием, белые линии Стужи. Как светлой дымкой клубится над ней время, как завивается морозными ветрами пространство.

На мгновение я почувствовала себя так, будто сама превратилась в Стужу – будто это моя белая снежная грудь раскинулась, покрывая собою бо́льшую часть континента, будто это я была льдом, и ветром, и рычанием зверя.

Будто это я не могла взять в толк хитросплетений человеческих времени и пространства. На миг, будто живого, я увидела Эрика, идущего через ночной Химмельборг туда, куда позвал его странный сон.

Тогда он знал, что найдёт молодого динна убитым. Тогда он увидел будущее.

Но для того, кто послал ему этот сон, воспользовавшись Сердцем, это не было будущим, как не было для самой Стужи будущим всё то, что ещё предстояло нам, а прошлым – то, что мы уже прожили.

Стужа и её Сердце жили во множестве времён и пространств одновременно, во множестве вероятностей и путей – не видя нужды в том, чтобы останавливаться на чём-то одном.

Чувствуя себя Стужей, глядя на нити серебра, я не видела за ними отдельных людей. Колыхнулась паутина, уловившая меня, – и я видела за каждой из линий целый род тех, кто был до реализовавшейся вероятности, и – смутно – тех, кто готовился прийти после.