Книга Сердце Стужи, страница 62 – Яна Летт

«Ведь ты сам велел мне туда поехать! Ты знаешь, зачем я еду туда. В конце концов, ты что, не видел Рамрика Ассели?»

Конечно, всё это я никогда не решилась бы сказать ему вслух. Смешно было даже думать, что Эрик Стром ревнует – особенно после того, как он ясно дал мне понять, что в этом смысле я ему не интересна. Будь иначе – разве захотел бы он в тот вечер, чтобы я ушла?

Я решила проглотить обиду и смириться. Мы были ястребом и охотницей – ближе, чем муж с женой, неразлучнее, чем брат с сестрой. Разве этого мало?

Ответ на этот вопрос – даже себе – мне давать не хотелось.

Но мне хотелось, чтобы вернулась прежняя близость. Пусть той ночью мы не поняли друг друга… Мне хотелось вернуть долгие часы разговоров, бдения над полями для тавлов, ужины в местах, про каждое из которых Стром говорил: «Это – лучшее в городе. Здесь подают самую вкусную оленину». Или «самые лучшие крудли». Или «удивительную рыбу»… Я боялась, что могла ненароком навредить нашей дружбе – самому ценному из всего, что у меня было. Я хотела вернуться к тому, с чего мы начали – но не знала как.

Мне было грустно – но кроме того, я начинала злиться, хотя Стром не был передо мной виноват. Он, может, и не подозревал о моих терзаниях.

Однажды ночью я проснулась от страшного сна.

Мне приснилось, что мы со Стромом преуспели. Во сне Сердце Стужи оказалось почему-то крохотной бормочущей курицей, похожей на одну из тех, под чьё кудахтанье я засыпала дома, в Ильморе. Сердце вибрировало в руках, и страшно было надавить на живое, тёплое. Но Стром сказал мне: «Давай», и что-то в его лице испугало меня ещё больше. Я была его охотницей, я не должна была спорить – и я надавила на птицу-сердце изо всех сил, и её головка обмякла, широко раскрылся клюв, подёрнулись плёнкой жёлтые глаза. А сразу вслед за тем… как будто ничего не изменилось, и я ходила по улицам Химмельборга, где всё было прежним. Но потом я увидела Кьерки – он ехал на тележке, и одной руки у него как не бывало.

«Такие дела, Сорта», – сказал он, даже во сне улыбаясь своей доброй, мягкой улыбкой. «Далековато я зашёл для реабилитации, а препаратов и эликсиров теперь ведь нет. Ну да это ничего. Как твои дела?»

Дрожа, я отступила, и Кьерки вдруг куда-то делся, а улицы вокруг меня заполонили препараторы – знакомые, незнакомые. Они распадались, таяли, оседали на глазах. Среди них был Стром – такой же сильный, спокойный, как обычно, и я бросилась к нему, бормоча: «Что мы сделали? Что мы сделали? Ты говорил…»

Договорить я не успела. Лицо Эрика начало сползать, будто маска, чёрные струи эликсиров прорвались наружу – он будто плакал тёмными, кровавыми слезами. Я дико закричала… и проснулась.

За окном было темно. Я лежала у себя в постели – точнее, в постели Строма, слишком широкой для меня одной. Я обхватила себя за плечи, задышала глубоко, размеренно, успокаиваясь… Но меня продолжало трясти, и волосы прилипли к вискам и лицу от пота. Машинально я потянулась за набором шприцов на столе. Искушение ввести лишнюю дозу одного из эликсиров – между собой препараторы называли его «бодрящим» – было нестерпимым. Совсем немного – и проще будет контролировать лёгкие, сердце, каждую, даже самую незаметную мышцу. Я отвернулась. Проклятый сон не шёл из головы.

Многие препараторы продолжали служить, пока служилось, ещё и потому, что в Стуже они были сильными, неуязвимыми, быстрыми, молодыми… После реабилитации же превращались в странных калек с протезами вместо рук и ног, подпрыгивающей походкой, дёргающимся глазом, кривящейся вбок улыбкой. Большинство были вынуждены всю жизнь принимать лекарства – причём драгоценные эликсиры им уже не были положены, – а самые неудачливые каждый год менять протезы.