Книга Сердце Стужи, страница 69 – Яна Летт

Нервы были натянуты до предела, и он старался глядеть смелей и улыбаться уголком губ – так уверенно и нахально, как если бы шагал по главной улице Ильмора. Он начал насвистывать одну из старых песен, что пели когда-то они с Сортой и Гасси, строя снежный дом в лесу, и ему стало легче.

— Я – Унельм Гарт, – пробормотал он тихо, себе под нос. – Бояться – это не моё. – И тут же вскрикнул – кто-то сильно ткнул его под колено. Обернулся – за спиной у него стоял, нагнув голову к земле, крупный чёрный пёс с разорванным ухом. Ухо торчало вбок, придавая ему и побитый, и залихватский вид одновременно.

Ульм рассмеялся – и с досадой, и с облегчением, и бросил псу сухарь из кармана. Тот набросился на него так, словно перед ним была отбивная, и Унельм заметил, как худ он под лохматой шкурой – в проплешинах шерсти виднелись натянувшие кожу рёбра.

Ульму стало грустно – как всегда, когда он видел что-то дурное, с чем ничего не мог поделать. И, как всегда, он ускорил шаг, оставляя это дурное позади и гоня прочь тягостные мысли.

Наконец он вышел к двухэтажному кабаку – должно быть, на втором, как везде, размещались комнаты для свиданий. Вывеска, покачивающаяся над входом, была такой древней, изъеденной ржавчиной, что он нипочём не разобрал бы на ней надпись «Хлад», если бы не знал, что именно ищет. В окошках нижнего этажа, заделанных разноцветными стёклами всевозможных размеров и форм, призывно горел тёплый свет. Из открытой двери доносились крики, смех и скверная музыка.

Сам дом был будто составлен из множества разномастных щитов, досок, заплат; где-то выкрашен красной краской, где-то – зелёной, потускневшей от влаги. Часто ли здесь шёл снег? Ульм вспомнил рассказы Луделы о том, как Химмельны позволяли настоящему холоду прийти сюда, и вздрогнул. Как бы ни были сильны и безбашенны жители Нижнего города, с таким врагом никому не под силу сладить.

Ему пришлось посторониться, пропуская шумную ватагу, вывалившуюся из «Хлада», – пятеро парней, пара девчонок. Вопя, хохоча, налетая друг на друга, они скрылись в одном из ближайших переулков, и сразу вслед за тем до Унельма донеслись звуки то ли драки, то ли приставаний. Девчонки, впрочем, визжали кокетливо, а не испуганно.

Вслед за ними из кабака вышли трое мужчин – Унельм посторонился, пропуская их. К счастью, они на него не глядели – были слишком увлечены разговором.

— Да по мне что б они, владетели эти, в Стуже околели…

— Но не Белый мотылёк. Этот – другое дело.

— Мне сказывали, у него на нас большие планы. Сказывали…

— Людей послушай, так он и в рог Беролана голым задом протрубит. Ты слушай больше.

В Сердце города такого не услышишь. Но размышлять об этом – как и о неведомом Белом мотыльке – времени не было.

Стоять вот так, у всех на виду, не стоило – Ульм выпрямился и вошёл в «Хлад».

«Тебе нужен человек Веррана, – говорил ему Магнус, – любой, отмеченный им. Татуировка в виде морды вурра на руке, иногда на лице. Постарайся на ввязаться в неприятности, пока не найдёшь».

Чад, грохот и запахи «Хлада» ослепили и оглушили его – а он-то думал, что Парящий порт приучил его к злачным местам. Но деваться было некуда – Унельм заработал локтями, вдыхая ароматы лука, пота, дешёвого снисса, плохого табака… Над головой у него крутился огромный шар, обклеенный разноцветными стёклышками. Он отбрасывал пёстрые блики на гигантские старые бочки, заменявшие здесь столы, фигуры пьющих, болтающих и танцующих, длинную стойку, у которой толкались люди обоих полов и всевозможных возрастов. Кажется, здесь не принято было оставлять детей за порогом кабака – иначе Унельм не мог понять, что здесь забыли шнырявшие тут и там мальчишки и девчонки с голодными глазами и грязными руками.