Онлайн книга «Первый поход»
|
— Ты, — говорил, — Энгельхарт, — лэт, день и ночь горбишься… нет, не на монастырь, а на отца настоятеля да келаря, волков ненасытных, а имеешь от этого что? Дети с голоду пухнут, и жена — как старуха, а помнишь, не так и давно ведь была красавица? Полдеревни сваталось. Кто ж состарил жену твою, Энгельхарт? Монастырь. Там, там, на зажравшихся монахов пашет твоя ненаглядная дни напролет, сучит узкими пальцами пряжу. Ту пряжу продаст на рынке аббат, еще больше серебра поимеет. А ты что стоишь, Альфред? Ах, да, ты же свободный кэрл, что тебе монастырь? Только вспомни, сколько мешков зерна ты брал по весне в обители? Десять? А отдать надо будет сколько? Двадцать? Ну, это еще по-божески. А будет чем отдавать? Ты не забывай еще, что и молоть зерно придется на монастырской мельнице, а какова цена, знаешь? Ну, и кого ты будешь отдавать в кабалу, себя или дочерей? Нет, это не я безрадостный, это жизнь у тебя такая. Хо, кого я вижу? Дядюшка Хорс. Что же ты стоишь там в углу, старина? Проходи ближе, садись — эй, посторонитесь ребята! — вот тебе эль. Да, да, славный эль, только чуть горький… как и твоя судьба, Хорс. Ты ведь был, говорят, первым богатырем в деревне? А сейчас? Все твое здоровье ушло на обитель. Уж и не перечесть, сколько стен ты построил, сколько дорог замостил — и вот результат. Ни кола ни двора — случись, помрешь, так и достойно похоронить не на что. А, братья Глейсы! Что ж вы там жметесь у входа? У вас землица-то чья? Ошибаетесь, монастырская. И лес — монастырский, и луг. О том у отца Этельреда все надлежащие грамоты есть. И на вашу землицу, и на общинный луг, и на выгон… Сколько вы ему платите? А ведь это ваш луг был, деревенский, и выгон был вашим, и лес… Не так? Что молчите? — Так, все так, Конхобар! — Верно говорит Ирландец. — Я этого б отца Этельреда… — Да всех этих отцов… — А у меня рядом, в Стилтоне, родственники, так их вообще… — А у меня… — А вот я… — Звери они — не монахи! — Сущие кровопивцы! — На нашей крови жиреют, сволочи! — Вот бы обитель ихнюю подпалить, чтобы сгорели все эти проклятые грамоты. — Да, красного петуха им пустить, красного петуха! — Правильно говоришь, Энгельхарт. — Мы все с тобой пойдем. Ужо, подымем чернецов на вилы! — Да и рогатины, чай, найдутся… — Долой монастырскую братию! — Долой! — Тихо, тихо, братья! Не так сразу надо. Сначала сговоримся, соседей подымем. У них ведь, чай, тоже немало обид накопилось? Не одну и не две деревни обошел за несколько ночей Ирландец — всю округу. Почти и не спал вовсе — под глазами круги появились, однако доволен был, знал, дело спорится, люди окрест — словно солома, осталось только искру поднести. И поднесли! Отец Этельред уже ложился в постель, когда в его роскошную келью истово застучали: — Открой, батюшка, неладно в округе! — Что такое? — Мужики сиволапые бунт подняли. Монастырские хлеба жгут. А вокруг обители их — сонмы! Откуда, прости Господи, и взялись-то? Орут, глаза выпучив, в руках рогатины, у кого и луки. — А стража, что стража? — Стража, батюшка, давно уже разбежалась, кто успел. А кто не успел — того на монастырских воротах повесили. — Так… Одежду мне… Да не эту, мирскую. Где отец келарь? Ну? — Отцу келарю, царствие ему небесное, сиволапые вилами живот проткнули и, глумяся, кишки к забору прибили! Так и помер отец наш, в муках… |