Книга Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход, страница 103 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

Видя такое дело, Настя и сама стала игнорировать того, кого по сути-то давно уже считала своим… ну, если не суженым, то уж, по крайней мере, другом, из тех, настоящих, друзей, что судьба дарит так мало, иногда по одному, по два за всю жизнь, а чаще – ни одного. И вот этот человек… вдруг стал от нее отдаляться, прямо на глазах становиться чужим!

Настя уже и к костру атаманскому не присаживалась, так, проходила мимо, делая вид, что занята какими-то своими, женскими, делами, гордо голову вскидывала, хотя, казалось бы, какая в дочке посадского гордость – а вот поди же ты, была!

Вечером болтала с другими девчонками, учила с Маюни язык, даже по ночам грустить себе не позволяла, лишь иногда, упав в траву, рыдала, не сдерживая больше давно просившиеся на глаза слезы. В голову все чаще лезли разные нехорошие мысли, одна дурнее другой. Настя прекрасно понимала всю их дурость, но ничего поделать с собой не могла – ведь ей, как и любой другой девушке, очень хотелось любить и быть любимой, и вот вроде бы, казалось, все складывалось, все именно к этому и шло – да вот на тебе! Оборвалось, как и не было. Ну, как тут не зарыдать? Не на людях, нет, а вот так, наедине с собою, в кусточках…

Может, есть у него кто другой… другая? Нашел себе кого из язычниц – эти-то черноокие греховодницы не стесняются, честь девичью не блюдут… потому что у их народа совсем другие понятия о чести. Так рассказал Маюни…

Настя усмехнулась сквозь слезы – тоже мне, честь! Ложиться с кем ни попадя. Нет! Она-то так не могла! Ах, Иване, Иване…

— Настя! Настя-а-а-а! – послышались за спиной крики.

Маюни кричал, больше некому, заниматься звал. Вот ведь псинище мелкий, погрустить-поплакать не даст… Обойдется! Пусть Аючей да других греховодниц русской речи учит… Да Устинью – своей.

Вспомнив Устинью, Настасья вдруг застеснялась своих слез, своего, быть может, надуманного, горя, не шедшего ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю Устиньи. Всхлипнув в последний раз, Настя вытерла глаза рукавом, подумав: а смогла бы она вот так, как Устинья, после всего случившегося, жить? Тяжело приходилось несчастной, что уж тут говорить, уж куда тяжелей, чем сейчас Насте. И все же Устинья – Ус-нэ – находила в себе силы – даже потихоньку вспоминала, что такое веселый смех.

Вот ведь бедолага! А уж ей-то, Насте – грустить вообще грех. Самый настоящий!

— Маюни! – вскочив на ноги, закричала девчонка. – Устинья-а-а! Здесь я, здесь. Иду уже.

Все четверо учеников расселись, как всегда, на одном из стругов – Маюни, за старшего – на корме, девчонки – Настя, Устинья, Аючей – внизу, на банках гребцов.

— Аючей сегодня начнет, – улыбнулся внимающим девам отрок. – Кое-что расскажет, а я вам перескажу. – Ну, начинай, Аючей, что сидишь-то?

— Ой! – задумавшаяся о чем-то своем девушка быстро пришла в себя и промолвила: – Я ерв.

— Хозяин земли, – тут же перевел остяк.

— Ид ерв.

— Хозяин воды.

— Яха ерв.

— Хозяин реки.

— Ишь ты, – Настя подняла голову. – Ведь и по-вашему, по-остяцки – ях – река, я помню. Выходит, ваша речь на ненэй ненэцькую походит?

— Некоторые слова, – соглашаясь, кивнул Маюни. – Самые древние, да и то не все, да-а. Вот, к примеру, помните, как по-нашему лес будет?

— Мис, – пожала плечами Устинья. – Простое слово, что тут помнить-то? Мис – лес по-вашему.