Книга Земля войны: Ведьма войны. Пропавшая ватага. Последняя победа, страница 142 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Вот кого не ждал, гости дорогие! Ну, рад! Рад.

— И мы рады, да-а…

Поклонившись, произнес Маюни, юный остяк, проводник и шаман, еще по осени отправившийся вслед за любовью своей, Устиньей. Девушка тоже поклонилась, однако вслух ничего не сказала и поплотней запахнула кухлянку, словно бы замерзла… или просто все еще была сильно обижена.

— Рад, что вы оба вернулись в здравии! – Иван похлопал хрупкого с виду остяка по плечу и еще раз добавил: – Рад.

— Мы не вернулись, однако, да-а… – темно-зеленые, цвета еловых лап, глаза Маюни сверкнули обидой и вызовом. – Долю свою заберем и уйдем, да. Ведь доля-то мне положена?

— Ах, вот вы зачем… – Егоров задумчиво потрогал шрам и продолжал дальше, впрочем, без всякого гнева, лишь с грустью: – Жаль, жаль… Я-то думал… Однако что ж, неволить не буду. Долю свою заберешь, добра ты ватаге сделал немало. Однако допрежь того – заходите же, отдохните с дороги. А вечером о странствиях своих поведаешь!

Шаманенок неожиданно улыбнулся:

— Поведаю, да!

Потом обернулся, показал на Устинью, так и не проронившую еще ни слова:

— Ус-нэ краса ныне жена мне!

— Рад!

— Позволь, атаман, чум на бережку поставить. В остроге мы ночевать не хотим.

— Чум? – почесал затылок Иван. – Да ставь, твое дело. В острог-то что? Совсем не пожалуете?

— Я приду, да-а, – остяк стукнул себя кулаком в грудь. – Вечером. Она, – он кивнул на Устинью, – нет.

— Понимаю – обижена. Интересно только – за что? Ла-адно… – холодно улыбнувшись, Егоров махнул рукой. – Устраивайтесь, я прикажу, чтоб вам не мешали.

— Благодарствую, атаман.

— А ближе к ночи – жду.

— Маюни? Устинья?! – покормив сына, Настя радостно сверкнула очами. – Так они живы? Вернулись! Вот радость-то!

— Не особо-то они радостны, – сквозь зубы промолвил Иван. – Видеть никого не хотят, в острог не идут, чум себе разложили наособицу. Да и не вернулись – Маюни за долей своей приплыл.

— За долей… – тихо повторила дева. – Вот оно как. Видать, не оттаяла сердцем Устиньюшка.

— Да что про нее такое наговорили-то, что пришлось с острога сбежать, мать так растак? – атаман в сердцах выругался.

Настя закусила губу:

— А ты будто не знаешь?

— Так, краем уха слыхал что-то… Да дел у меня нет других, что ли, как только в сплетни бабьи влезать?! Да ты не серчай – напомни. Может, и скумекаем чего? Остяка мне отпускать больно уж неохота, проводник славный… да еще и бубен у него. А сила у того бубна против колдовских чар – почти как у Божьего слова… Меньше, конечно, но почти.

— Я знаю, милый… – атаманша ловко перепеленала ребенка и усадила сынишку на пол – забавляться сделанными из деревянных чурок игрушками. – Ты просил напомнить… Слухи вдруг пошли про Устинью. Ну, помнишь, как ее тогда дикари-людоеды снасильничали? Ну, эти… зверолюди-менквы. Она еще тогда руки на себя наложить хотела?

— Да помню.

— Так вот, осенью, вдруг, ни с того ни с того и пошли слухи: мол, так сладко с менквами, прости господи, спариваться, что, кто один раз попробует, той и мужиков более иных не надобно! Про то глупые девки сир-тя, полоняницы наши, всем гуртом обсуждали, смеялись да Устинью пытались расспрашивать. Вот и я, грешная… спросила. Просто так, ничего дурного не думала! Вот дура-то! Как думаешь, может, стоит сходить к Устиньюшке, помириться, прощенья попросить за любопытство свое глупое?