Книга Новая жизнь, страница 24 – Андрей Посняков, Тим Волков

Она говорила тихо, с опаской, и её веснушки, обычно яркие, как будто поблекли. Артём нахмурился. Вспомнил наглую ухмылку его сына.

— Плохой он человек, да? — прямо спросил Артём, глядя ей в глаза.

Аглая потупила взор, её пальцы нервно сжали подол юбки.

— Плохой, Иван Палыч, — прошептала она. — Злой. Жадный. Кто слово поперёк скажет — тому худо. А как напьётся… — она осеклась, будто боясь сказать лишнее, и добавила тише: — Батюшка его кликал «сатаной в сапогах». И не зря.

— А сын…

— И сын есть, такой же, весь в отца. И имя еще такое… басурманское… — она закатила глаза, припоминая. — Аристотель.

— А почему имя такое? — не сдержал любопытства Артем. — Имя-то и в самом деле не деревенское. Егор Матвеич, что, книжки учёные читает?

— Ох, Иван Палыч, — сказала она, потупив взор. — Егор Матвеич не простой кулак. Богач, да, но не токмо в деньгах дело. Слыхала от батюшки, он в молодости в Питере жил, в гимназии учился. Не доучился, прогнали за драки да буйство, но книжки с тех пор уважает. Философию любит, особливо старинную. Говорят, у него в усадьбе полка с книгами, все про умников каких-то — греков, что ли. Аристотеля своего он так и назвал, в честь одного такого, что, мол, всё на свете понимал. Хотел, видать, чтоб сын учёным вырос, да только Аристотель… — она махнула рукой. — В общем, не ученый вырос. Весь в папеньку своего. Оболтус. Не до книжек ему.

Артём хмыкнул, вспомнив наглую ухмылку ночного гостя. Егор Матвеич, похоже, мечтал о философе, а вырастил деревенского хлыща. Но имя — Аристотель — теперь звучало в его голове как насмешка над амбициями кулака.

Артём отложил ложку и наклонился чуть ближе к Аглае.

— А сюда он приходил раньше? — спросил он, стараясь говорить ровно, но голос всё равно выдал напряжение. — Сам Егор Матвеич или его сын, Аристотель? За… лекарствами?

Аглая опустила голову ещё ниже, её щёки вспыхнули, и она замялась, будто хотела провалиться сквозь землю. Её молчание было красноречивее слов. Артём всё понял. Иван Палыч, кем бы он ни был, имел дела с Субботиными. Снабжал их морфином, может, за деньги, может, из страха. От этой мысли его передёрнуло.

— Понятно, — выдохнул хмуро Артем.

Встал, шагнул к Аглае.

— Слушай меня внимательно. Никому — ни Егору Матвеичу, ни его сыну, ни их людям — морфин не давать. Никогда. Поняла? Если придут, гони в шею. Или зови меня.

Аглая подняла глаза, полные страха. Её губы задрожали, и она прошептала:

— Иван Палыч, так ведь я и не даю. Вы же…

— Это я так, для общей информации. Морфин — только для больных.

— Посечёт же он меня! Егор Матвеич, как узнает, кнутом засечёт, до крови! Он такое не прощает… И вас посечет!

Артём сжал кулаки, его лицо потемнело. Гнев, который он с трудом сдерживал, вырвался наружу, но он направил его не на Аглаю, а на невидимого Субботина.

— Посечёт? — прорычал он. — Пусть попробует. Кнуты обломает, чёрт его дери. Ты меня поняла? Никому. Никакого морфина.

Аглая моргнула, её глаза округлились. Она кивнула, всё ещё дрожа.

— Поняла, Иван Палыч, — прошептала она. — Не дам. Только… вы осторожнее с ним. Егор Матвеич… он не человек, а зверь.

Артём кивнул, возвращаясь к столу. Каша уже остыла, но он заставил себя доесть, хотя аппетит пропал. Потом встал, пошел к Марьяне. Утренний обход.