Книга Новая жизнь, страница 84 – Андрей Посняков, Тим Волков

Субботин поднял взгляд, его губы искривились в усмешке, больше похожей на оскал. Он стукнул пустым стаканом по стойке.

— Больница? — ядовито прохрипел Субботин. — Так это твоего дохтура забота, учительница, а не моя! Он мне мор… лекарства не даёт, а я ему доски? Пусть горит его хибарка! И вы с ним заодно сгорите, коли шушукаетесь! Вон пошла!

Анна замерла, её щёки вспыхнули. Она ожидала гнева, но не такого — дикого, слепого, как у зверя. И унизительного.

Её руки сжались, но она сдержалась, понимая, что спорить бесполезно.

— Егор Матвеич…

— Я все сказал.

Совсем не о таком разговоре она думала. Но теперь, стоя здесь, в пропахшем перегаром и кислятине трактире, она вдруг поняла, что другого исхода и не получилось бы. Иван Павлович оказался прав — не следовало ей приходить сюда, унижаться. Прав был и Иннокентий Заварский, не смотря на свои радикальные мысли. Давить таких кулаков надо.

«Может, есть все же зерно истины в идеях этих интернационалистов?» — подумала Анна, глядя в заплывшие красные глаза Субботина.

Ребята они решительные, буйные. Многое кровью хотят решить, Анна против конечно этого. Но вот сейчас скажи ей кто, дай такой выбор — поставить к стенке этого Субботина, да пистолет наведи — только команду крики. Она очень сильно сомневалась бы в том, что не дала бы команды нажать на спусковой крючок. Дала бы. Только за то, что больницу под удар поставил — а вместе с ней считай и все Зарное, которое его и обогащало.

— Егор Матвеич, — не своим голосом произнесла Анна. — Вы Зарное держите, а больницу, что людям жизнь спасает, в грязь топчете. Бог вам судья.

Субботин махнул рукой, словно отгоняя докучливую муху.

— Вон пошла, учительница! — пьяно прохрипел он. — С дохтуром своим книжки читай, а мне не указывай! А то ведь и я могу кое-чего кое-кому рассказать.

Анна задохнулась от его наглости, её щёки вспыхнули с новой силой, но спорить с этим зверем было всё равно что биться о стену.

Она резко повернулась и пошла прочь. Дверь трактира, тяжёлая и скрипучая, поддалась с трудом, но Анна толкнула её с такой силой, что петли взвизгнули. Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил гнева, бурлившего в груди.

Анна остановилась у плетня. Больница маячила вдали, и Анна знала, что вернётся к Ивану Павловичу с пустыми руками. Её план рухнул, а гордость, с которой она вошла к Субботину, теперь жгла, как угли. Вот ведь дуреха! И на что надеялась?

Она поправила платок и пошла к школе — сдаваться Ивану Павловичу на милость. И искать новый выход.

* * *

Скрип телеги прервал невеселые думы Артема. Парень поднял взгляд, и увидел Фому Егорыча, кряжистого мельника с околицы. Тот с невозмутимым видом слез с телеги. Потом с тем же невозмутимым видом стянул брезент и достал стопку свежих досточек, пахнущих сосной.

— Иван Палыч, — буркнул мельник. — Я это… Слыхал про пожар. Беда, понимаю. Без больницы нам худо будет. Вот, доски привёз, с лесопилки. Не шибко много, но на стену хватит.

Артём моргнул, не сразу найдя что ответить.

— Фома Егорыч, ты… спасибо, — сказал он, пожимая его мозолистую руку. — Нам любая помощь важна!

Не успел Фома Егорыч ответить, как за плетнём показался сапожник, имени которого Артем не запомнил. Помнил лишь, что тот приходил к нему как-то с гнойным пальцем, который проколол шилом. Сапожник нёс молоток, клещи и мешочек с гвоздями, звякающими на ходу.