Книга Обострение, страница 29 – Андрей Посняков, Тим Волков

Иван Палыч растерялся.

— Я, признаться, не знаю даже…

— Вот видишь. Хитер, собака.

— Так что же теперь делать то?

Гробовский задумался.

— Вариантов никаких… Хотя, если только… не заставить Сильвестра написать чистосердечное! Поймать его на горячем, прижать, чтоб сам всё выложил — про морфин, про накладные, про Андрюшку. Но это, брат, игра тонкая, как штыком в темноте. Надо знать, где он, с кем, и подловить, пока не сбежал. Да и опасно.

Гробовский поднялся, принялся ходить по палате.

— Знаешь что, Иван Палыч, вот как поступим. Меня назавтра выписывают. Давай-ка я к тебе в Зарное и приеду. Там придумаем что-нибудь. Ближе, как говорится, к событиям.

— Уверены? У нас в Зарном тиф…

— Зараза к заразе не пристает! — отмахнулся тот. — К тому же я тебе сильно обязан. Так что не спорь — еду к тебе завтра!

— Спасибо, Алексей Николаич!

— Не переживай, разберемся. И тут как удача повернется.

— Что вы имеете ввиду? — не понял доктор.

— Либо мы Сильвестра прижмем. Либо он нас постреляет. Третьего не дано! — Грабовский вдруг зычно рассмеялся, но Иван Палыч понял, что это была не шутка.

План придумали по пути, в поезде. Да, собственно, у Гробовского уже имелись наметки. Проносились за окном унылые заснеженные перелески под мутным безрадостно серым небом. То вьюжило, то просто шел снег, накрывая стерню плотным грязно-белым покрывалом.

Легенда была простой: поручик просто приехал долечиваться, на консультацию к доктору, ибо Иван Палыч все же был известный человек — не зря же о нём в газетах писали?

Остановиться Гробовский решил у станового пристава, штабс-капитана Петра Николаевича Лаврентьева, которого еще с вокзала предупредил срочною телеграммой.

— Человек он честный, совестливый, — поглядывая в окно, пояснил Алексей Николаевич. — Признаться, такие в нашем ведомстве редки. Ну, так — бывший военный. И, кстати, он пока еще без семьи — не успел перевезти на новое место. Сие нам на руку!

Лаврентьев и встретил их на станции. Двуколка, запряженная резвым пегим коньком, живо домчалась до Зарного.

Доктор сошел у больницы и, вымыв руки, первым делом обошел больных. Кому-то стало чуть лучше, кому-то хуже, у большинства же никаких изменений не было — тут и не знаешь уже, радоваться тому или печалиться. Эх, вакцина! Вакцина… Если бы только удалось!

В лаборатории, вроде бы, все было в порядке, нужная температура поддерживалась не за страх, а за совесть.

— Андрюшка, эвон, дров наколол, — кивнула в угол Аглая. — А я на градусник-то смотрю! Как опустится — подкидываю дровишек… И вот что думаю — верно, углем-то получше б было. Лопатку подбросил — и забыл на час. А дрова-то горят быстро!

— Понял тебя!

Доктор согласно кивнул и вдруг улыбнулся. А все ж умная девица! Сообразила. Действительно, с углем-то меньше возни… Тем более, немного и надо-то — мешков пять.

— А где тут уголь-то можно взять?

— Так, верно, в управе же! Ну, и на станции могут продать. Однако, дорого.

Молодой человек почесал затылок:

— Дорого — недорого… Нам бы пока всего-то пару мешков. Ладно, подумаю.

— Иван Палыч! А и чайку? С дороги-то, — предложила Аглая. — Поди, устамши да и не кушамши.

— Отчего ж? — усаживаясь за стол, Иван Палыч усмехнулся. — На вокзале, в буфете выкушали чаю с баранками.

— Тю! Какие у них там баранки? — поставив на печку чайник, презрительно бросила санитарка. — А про чай — и говорить нечего! Нешто на вокзалах-то хорошего чаю дадут? А у меня от — калитки! Вкусные, с просом.