Книга Земский докторъ. Том 5. Красная земля, страница 52 – Андрей Посняков, Тим Волков

Иван молча слушал, пытаясь понять человека, который держал его в заложниках.

— А потом, совсем недавно, в городе, в трактире… встретил он одного. Интеллигент такой, в очках, потертый, но видно — из благородных. Разговорились. Тот, видно, выпить был не прочь. И начал рассказывать… про здешнее кладбище. — Василий замолчал, сглотнув с трудом. — Говорил, что еще его дед, архивистом каким-то работая, узнал. Что тут, на старом погосте, еще до того, как с огневицей хоронить стали, целый склеп купеческий был. Купец Ефимов, золотых дел мастер. Богатый, скупой. И будто бы все богатство свое, золотые червонцы да изделия, в гроб со своей родней и с собой положил, по старой традиции. А склеп его со временем обвалился, сровнялся с землей. И забыли все.

Василий повернул к Ивану лихорадочно блестящие глаза.

— Этот интеллигент… он карту даже на салфетке нарисовал, Мише. Где примерно искать. Сказал, что самому ему копать не по чину, да и опасно, а Миша — человек дела… А тот интеллигент сказал, что скупать все золото будет. Миша тогда как бешеный стал. Последние деньги заложил, этих оборванцев нанял… Артель организовал, для виду. И… и начал копать.

Василий судорожно сглотнул.

— И этот человек… интеллигент… он больше не появлялся? — тихо спросил Иван.

Василий покачал головой.

— почему же? Приезжает иногда, редко. Покупает монеты.

Больной закрыл глаза, и по его лицу прокатилась судорога отчаяния.

— Миша… он с ума сошел. Совсем. Он уже не остановится. Он будет копать, даже если мы все тут сдохнем. Он верит в это золото. — Он помолчал, а потом его глаза резко открылись, и в них вспыхнул последний огонек трезвости. — Слушай сюда, доктор. Ты, я смотрю, не злой. И дело свое знаешь. Если… если вырвешься отсюда… сможешь остановить это безумие. Спасти хоть кого-то… Но… — он с трудом приподнялся на локте, его голос стал сдавленным, почти шепотом, — но не пытайся бежать через забор. Не пытайся. Пойми… Миша… он не просто так вояка. Он с японской войны вернулся. Там сапером был… Он по периметру… фугасы пехотные наставил. С растяжками. Невидимыми. Наступишь… и… — он сделал слабый взрывной жест пальцами. — В щепки. Ни тебя, ни твоих друзей. Никого не останется. Он всех нас здесь в заложниках держит. И живых, и мертвых. Поэтому никто не бежит.

Василий рухнул на подушку, истощенный этим усилием. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.

Иван замер, ощущая, как ледяная волна страха смывает последние остатки надежды. Фугасы. Противопехотные мины. Это объясняло, почему Михаил так уверен в своей безопасности, почему так мало охраны. Весь периметр лагеря был оцеплен невидимой, смертоносной полосой. Любая попытка бегства — даже успешная — превращалась в лотерею со смертельным исходом.

Иван Павлович откинул голову на стену, глядя в грязный потолок. Теперь он все понимал. Безумие Михаила имело свою чудовищную логику. Его жадность подпитывалась страхом и паранойей бывшего солдата, окружившего себя смертельными ловушками.

Тишину в бараке разорвал резкий звук — где-то совсем рядом, у одной из ям, кто-то забил в землю ломом. Звук был глухим, упругим, не таким, как от удара о глину. И следом — приглушенный, ликующий крик.

Михаил что-то нашел. Что-то большое.

Натужась, приседая и кашляя, доходяги-работники вытащили из вырытой штольни старинный сундук, обитый железными полосами. По приказу Михаила, сундук сразу же унесли в его барак, куда, кроме того самого амбала с кривым носом и бритой наголо головой, войти больше никто не осмелился. Артельщики даже не спрашивали — что там, в сундуке? Лишь переглядывались да шептались. Те, кто еще хоть что-то мог, хоть что-то хотел. Споры сибирской язвы уже начали в артели свою страшную разрушительную работу, поначалу поражая самых слабых, больных.