Книга Земский докторъ. Том 6. Тени зимы, страница 82 – Андрей Посняков, Тим Волков

Сообщить Красникову? Бесполезно. В милиции, сидела «крыса» — Ефремов точно был не один, — осведомитель. Рискованно. Любое движение официальных лиц будет тут же известно банде. Сообщить Гробовскому? Алексей Николаевич теперь чекист, у него другие полномочия, другой масштаб. Но ЧК только создается, у них нет еще ни сил, ни сети. Рискнуть и втянуть друга в заведомо проигрышную схватку, где противник действует из тени и не брезгует убийствами женщин? Тоже опасно. Ведь могут и его… Нет, нужно действовать одному. Тем более, что ситуация необычная — дама эта вряд ли будет распространяться Хорунжему о их с доктором тайных встречах. Так что тут есть определенный плюс. Нужно тянуть время. Завтра сделать одну инъекцию. И не простых лекарств, а чего-нибудь такого, что можно было потом выдать за ухудшение здоровья.

Например, сальмовин — экстракт от мигрени.

Иван Павлович ухмыльнулся. Вполне безобидное лекарство, введенное внутримышечно, — что тоже безвредно, — вызовет неприятные симптомы: бледность, дрожь, потливость, замедление пульса, ощущение холода, спазмы внизу живота. Это можно выдать за ухудшение состояние дамы и попытаться вытянуть еще времени.

А еще — снотворного нужно взять с собой. На всякий случай. Кто знает, как все обернется. А от этих головорезов можно ожидать чего угодно.

«За вами будут следить. Каждый ваш шаг».

Иван Павлович подошел к окну, отодвинул штору и выглянул в ночь. Двор больницы тонул в глубокой тьме, лишь одинокий фонарь у ворот отбрасывал желтоватый, неверный свет. И тут он его увидел.

В глубине двора, прислонившись к стволу старой березы, стоял мужчина. Высокий, в темном длинном пальто и картузе, надвинутом на глаза. Он не двигался, не курил, просто стоял и смотрел на освещенные окна больницы, в частности, на окно его кабинета. Зима, холодно, а он стоит. И не просто так.

Ледяная волна прокатилась по телу Ивана Палыча. Это не был ночной сторож и не случайный прохожий. Это был тот самый наблюдатель, приставленный к нему. Вот ведь черт!

Иван Павлович отстранился от окна вглубь комнаты, в тень. Значит, все серьезно. Любой его неверный шаг — к Гробовскому, к Красникову, даже попытка тайком покинуть больницу — будет немедленно замечен. И последствия… Он снова вспомнил бледное, искаженное ужасом лицо задушенного милиционера Ефремова.

Он был в ловушке. Впрочем, ему было не привыкать.

Всю ночь Иван Палыч провел в задумчивости, сказав жене, что нынче дежурит в больнице, а завтра сразу поедет в город по бюрократическо-медицинским делам. Хоть и выходной, а многие учреждения работали.

Подставлять своих нельзя никоим образом, нужно было что-то срочно придумать, выкрутиться самому. Время! Тянуть время. И что-то предпринять… Что?

Итак, сегодня — укол сальмовина, завтра можно будет придумать что-то еще. Что именно? Мысли путались, ничего путного на ум не приходило.

Соберись! — скомандовал сам себе Иван Палыч. — А ну, живо! И — думай. Думай, соображай…

Его состояние заметила даже пришедшая утром Глафира:

— Ой, Иван Палыч! Вы нынче какой-то сам не свой.

Прибежали красные скауты во главе с Анюткой Прониной — нынче они по очереди помогали больнице, дежурил по двое, по трое даже и в учебные дни, а уж тем более сейчас — в воскресенье. Чистили снег, мыли полы, даже потихоньку учились делать перевязки. Даже вот, нарядили елку! Пронин, глядя на такое своеволие, хмурился, но ничего не говорил.