Книга Переезд, страница 46 – Андрей Посняков, Тим Волков

Борода остановился в нескольких шагах, его руки были сложены за спиной. Он молча, с интересом посмотрел на склянку на тумбочке, а затем перевел взгляд на спящего, точнее, погруженного в тяжелый, болезненный сон Глушакова.

— Иван Павлович, — ядовито произнес Борода. — До меня дошли слухи, что вы занимаетесь какими-то странными делами в лаборатории. Я, как руководитель той самой лаборатории, хотел бы знать, что именно там происходит и почему двери все время закрыты и вы никого, в том числе и лаборантов, туда не пускаете.

Борода конечно же все знал — в этом Иван Павлович не сомневался. Уже донесли. И теперь хотел… что именно хотел? Показать, что он тут главный?

— Я занимался исследования. Лаборатория уже свободна, если она вам нужна…

— Я, разумеется, не сомневаюсь в вашем… энтузиазме, — продолжил Борода. — Но, полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что только что совершили?

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.

— И что же я совершил? — осторожно спросил доктор, понимая — Борода все видел.

Вот ведь холера, подглядывал. И видел, как доктор вколол Глушакову кустарное лекарство.

— Вы сделали инъекцию пациенту. Насколько я знаю, в истории назначений товарища Глушакова нет никаких инъекций.

— Значит эта версия назначений устарела.

— Надеюсь вам известна статья 49 «Временных правил о врачебно-санитарной части», утвержденных Совнаркомом в январе? — продолжил Борода, словно зачитывая протокол. — Она прямо запрещает применение не утвержденных Медико-санитарным отделом Моссовета лекарственных средств и методов лечения. Особенно, — он многозначительно посмотрел на Глушакова, — в отношении беспомощных или находящихся в бессознательном состоянии пациентов.

— Он был в сознании и дал свое согласие, — тихо, но твердо парировал Иван Павлович.

— Согласие? — Сергей Петрович мягко усмехнулся. — Иван Павлович, мы с вами врачи. Мы знаем, что такое информированное добровольное согласие. Оно предполагает, что пациент находится в ясном уме, понимает все риски и альтернативы. Вы действительно полагаете, что человек в состоянии септической горячки, с температурой под сорок, способен на это? Вы предложили ему альтернативу? Или он просто, в бреду, ухватился за последнюю соломинку, которую предложил ему человек в белом халате? С точки зрения медицинской этики, а также в свете циркуляра Наркомздрава от 10 марта о недопустимости опытов на людях, ваши действия, увы, трактуются однозначно.

Он повернулся к людям в штатском, его тон стал еще более официальным.

— Товарищи, как вы видите, опасения комиссии были не напрасны. Мы имеем дело с грубейшим нарушением не только врачебной этики, но и прямых распоряжений новой, народной власти. Введение неизвестного, самодельного препарата тяжелобольному. Это уже даже не знахарство. Это — преступная халатность, граничащая с… вредительством.

Последнее слово он произнес почти шепотом, но оно повисло в воздухе тяжелым, смертоносным грузом. Вредительство. В апреле 1918-го это слово уже начинало приобретать свой зловещий, карающий смысл.

«Ах ты сволочь! — с трудом сдерживая гнев, подумал доктор. — Завистник, так решил поступить? Ну я тебе устрою…»

— Вредительство? И где же оно?

— Иван Павлович, вы отдаете себе полный отчет в юридических последствиях ваших действий? Вы сознательно нарушили не только врачебную этику, но и конкретные пункты действующих правил.