Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 47 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Слушай, Аркаша, — начал он, понизив голос и наклонившись через стол. Глаза его блестели в свете коптилки. — Ты человек с положением. В Наркомпути, связи… И у тебя есть эта твоя слабость, про которую знают кое-кто из нужных людей. Это можно обернуть. Не для себя, понимаешь? Для дела. Для голодающих детей, черт возьми, если хочешь пафоса.

Я молчал, давая ему говорить. Чувство, похожее на тошноту, уже начало подниматься где-то под ложечкой.

— Вот смотри, — он оглянулся и вытащил из-за пазухи потрепанный блокнот, быстро набросал на листке схему. — Есть у тебя в подчинении, ну или в сфере влияния, учреждение с почтовыми функциями? Хоть какое-нибудь управление связи в глухом уезде? Губернском, что ли, исполкоме?

— Может быть, — скупо ответил я.

— Отлично. Там есть свой бланк, своя печать? Есть. Значит, может быть и своя… служебная марка. Ну, для внутренней переписки, для пакетов особой важности. Так? Мы уговариваем тамошнего начальника связи — человека, понятное дело, преданного делу революции, но не чуждого материальных стимулов — выпустить такую марку. Мизернейший тираж. Скажем… сто экземпляров.

Он посмотрел на меня, ища понимания. Я кивнул, чтобы он продолжал. Сердце начало стучать глухо и тяжело, будто предчувствуя тот самый приступ, что свалит меня позже на шоссе.

— Выпускаем. После чего, — Лаврентий ударил пальцем по столу, — собираем комиссию. Из самых уважаемых, неподкупных товарищей на местах. Убеленных сединами старых большевиков, скажем. Или героев труда. При них, с соблюдением всей формальности, девяносто девять марок — торжественно уничтожаем. Причина — брак печати. Сжигаем в пепельнице. И составляем акт. С подписями, печатями. Акт об уничтожении всего тиража.

Он сделал паузу, дав мне осознать изящество аферы.

— Оставшаяся марка, естественно, остается. У тебя. Известие об этой уникальной операции, об акте, мы через надежные, конфиденциальные каналы пускаем в филателистическую среду. И в Петрограде, и, главное, — за границу. Понимаешь? На рынке появляется абсолютно легитимная, документированно редкая вещь. Единственный уцелевший экземпляр служебной марки такого-то уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов за 1919 год! Раритет исторический! За нее коллекционеры, эти чудаки, отдадут… — он выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая жадность, — отдадут очень много. Валютой. Золотом. Чего там только нет у этих нэпманов да заграничных буржуев.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Схема была стара как мир. Вариация на тему «раритетного тиража». Но в наших условиях, с нашими должностями и бланками… Это была уже не афера мелкого жулика. Это была диверсия. Государственное преступление, прикрытое филателистическим флером. И пахло оно не деньгами, а расстрелом.

— И где в этой схеме место для «голодающих детей»? — спросил я, и мой голос прозвучал странно отстраненно.

Лаврентий махнул рукой.

— Детали, Аркаша, детали! Часть, конечно, пойдет на подкуп, на организацию. Но львиную долю — в наше общее дело. В будущее. Или тебе в этой конторе, — он кивнул в сторону Тверской, — платят золотыми червонцами? Мы с тобой делаем один умный ход, и мы обеспечены. Навсегда.

Он посмотрел на меня с ожиданием, с тем самым выражением однокашника, готового на авантюру, которое я помнил с училищных времен. Но за этим выражением я теперь видел холодный расчет и отчаяние загнанного в угол человека. И понимал, что сказав «нет», я приобретаю в его лице смертельного врага. А сказав «да»… сказав «да», я подписываю себе приговор сам.