Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 48 – Андрей Посняков, Тим Волков

Я медленно допил свою водку. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

* * *

Я согласился.

Слова Лаврентия падали в тишину моего кабинета, уже после той встречи в «Якоре», как капли стыда. Каждая — обжигающая. Но я кивал. Причины были низменны и оттого — неопровержимы. Деньги. Не для роскоши — для выживания. Для жены, у которой от голодных отеков мертвели ноги. Для дочери, которую уже вторую неделю нечем было лечить от «испанки». Аптеки пустовали, за импортный хинин или даже за простой стрептоцид просили золото. Моей зарплаты хватало на пайку чёрного хлеба и казённые щи. А ещё… ещё было сердце. Эта тупая, сжимающая злодейка за грудиной, которая напоминала о себе всё чаще. Нужен был покой, хорошая еда, лекарства — всё то, что нельзя было достать по карточкам. Страх оказался сильнее совести. Или я просто убедил себя, что это — разовая сделка, после которой я выберусь, сяду на диету, вылечу семью, а потом уж займусь искуплением.

Мы действовали быстро и осторожно. Для операции Лаврентий выбрал Шумиловский уездный исполком. Глухомань, где все друг друга знают и где начальник связи, товарищ Плотников, был человеком простым и, как выяснилось, сильно нуждавшимся. Ему пообещали долю, которую он, судя по всему, уже мысленно проел в голодных снах.

Я, используя служебные каналы, обеспечил «техническое задание». Официальная бумага из Наркомпути о необходимости срочного выпуска «служебных почтовых марок ограниченного тиража для секретной переписки между уездными комитетами по особому списку». Всё по форме, с гербовой печатью. Чушь, конечно, но на фоне хаоса Гражданской войны такие бумаги рождались и не с такими формулировками.

Плотников, трясясь от страха и жадности, нашёл старенький ручной пресс и краску. Художника нашли из местных, бывшего иконописца. Нарисовал он смесь герба РСФСР с колосьями и молотом, в углу — аббревиатуру «ШУИК» (Шумиловский Уездный Исполнительный Комитет). Получилось грубо, но с претензией на официальность. Именно это и должно было сойти за «провинциальную редкость».

Отпечатали нужное количество экземпляров. Я помню, как держал их в руках там, в каморке Плотникова. Тёплая еще бумага, запах типографской краски. По сути — клочки бумаги, которые должны были стать моим билетом в иную жизнь. И моей петлёй.

Церемонию уничтожения провели через три дня. Лаврентий подобрал «комиссию»: два седых, уважаемых в уезде старика-инвалида (один без ноги, другой — с Георгиевским крестом на потертой гимнастерке) и местного учителя, оглушённого голодом и всеобщим распадом. Им сказали, что это — акт борьбы с буржуазными пережитками, что эти марки — символ ненужной бюрократии, и партия велит их уничтожить, оставив один экземпляр для музея революции.

Они верили или делали вид — не знаю. Плотников, бледный как смерть, дрожащей рукой бросил марки в печку «буржуйки». Пламя лизнуло бумагу, она почернела, свернулась в пепел. Учитель что-то торжественно записал в протокол. Старики кивнули. Лаврентий стоял с каменным лицом. Я смотрел, и у меня во рту был вкус гари и собственной низости.

Акт составили. Красивый документ на бланке исполкома, с подписями и печатями. В нём было сказано, что «весь тираж служебных марок ШУИК, состоящий из ста экземпляров, уничтожен в связи с изменением порядка делопроизводства». Подлог был гениален в своей простоте. Для постороннего глаза — уничтожили ВЕСЬ тираж. Для посвящённых — один экземпляр, «музейный», чудесным образом уцелел. Этот экземпляр Плотников передал мне.